Нон-фикшн

Хотеть девушку лучшего друга — плохо, но всё-таки не критично. Алекс вообще много кого хочет, ну просто склад характера такой. «Блядоватый», — цитируя Муху. В конце концов, это же ни о чём не говорит. Здесь нет предательства, измены или ножа в спину. Он никого не обманывает. — Может, волосы отрастишь? — спрашивает Марго, бережно ероша короткий ёжик на его бритом черепе. Затылок щекочет её дыхание, и на шее — жар от прикосновений её губ. — Только если пойду в политику. — Ну тогда-то точно придётся. Сейчас ты слишком похож на уголовника, никто за тебя не проголосует. — Пока только похож, но… Недовольный тычок под рёбра, и быстрые поцелуи-извинения в висок, под скулу, в уголок рта… Алекс роняет голову Марго на плечо и думает, как же всё хорошо, как же ему повезло, какой же он долбаёб… Алисины волосы даже не рыжие — рыжевато-каштановые. И улыбка у неё совсем не идеальная: клык с одной стороны растёт немного неровно, чуть ли не торчит… Алекс говорит себе, что это была пустяковая блажь алкогольного угара, и покрепче стискивает под столом коленку Марго, сидя напротив Матвея и его девушки в каком-то кафе с плохим интерьером и тусклым освещением. — Ещё раз, это твой бывший?! Марго потрясённо улыбается, заглядывая в экран Алисиного айфона. — Ага. Не делай, пожалуйста, такое впечатлённое лицо. Он конченый. — Но красивый… Без обид, Моть. Ты, конечно, в сто раз лучше. С фотографии оскалисто улыбается широкоплечий блондин с тяжёлой челюстью. История с ним какая-то мутная, хоть Алекс и старается не вникать в детали. Скандалы, интриги, расследования — только в нашумевшей программе Алисы Вяземской «с какими обмудками я встречалась до переезда в Питер». — Нет, ты прикинь: выхожу вчера мусор вынести, а этот у подъезда стоит, караулит. В восемь утра!..— запальчиво причитает Матвей, рассказывая об одном из столкновений с этим экс-принцем. Московский крупнокалиберный чиновник, на белом Мерседесе и в костюме Hugo Boss, прикативший бороться за сердце госпожи Вяземский в столицу наркоманов и психбольных — это какой-то фантасмагоричный бред. — Да ничего бредового, — Алиса устало пожимает плечами, — Он карьерист и голддиггер. Надеется перед отцом выслужится, вернув «блудную дочь» в Москву. Алекс презрительно закатывает глаза и решает не задавать лишних вопросов. Разборки этой парочки с их горе-антагонистом — не его дело. Всё, что связано с Алисой — не его дело… Тем более когда есть Марго: красная помада, чёрные чулки, густая подводка вокруг глаз. Она целует его с языком, и такой французский Тарасов понимает лучше любого «je t’aime». Это и ближе, и понятнее, и правильнее. И всё идёт своим чередом. На заверение шлют макеты обновлённого дизайна их сайта и отрисованные превью к свежим статьям. Один из ведущих редакторов просит командировку в Челябинск для расследования коррупционного кейса в системе городских больниц. Марго поднимает вопрос о покупке в офис кофемашины… На фоне всего этого Алисино брошенное вскользь: «Можете поздравить: от преследования мы избавились», — кажется совершенно несущественным, хоть и слегка занимательным. Алекс, сидя за общим столом, лишь безразлично кивает, встречая «радостную новость» молчанием. Но в курилке, протягивая Вяземской горькое Sobranie, вдруг вдумчиво произносит: — Он ведь точно не отвязался бы просто так. Что ты ему предложила? Алисина миловидная улыбка — обманка, маскировка для довольного и хитрого прищура глаз-лазуритов. — Ничего. Зачем вести переговоры с исполнителем, когда у тебя есть контакты заказчика? Она, на самом деле, вся с ног до головы жутко умная и прагматичная, когда Матвея рядом нет… Алекс настороженно поднимает брови: — Позвонила отцу? — Помирилась с отцом. Мда, пиздец. — Пиздец. Я ещё морально не оправился от бывшего-мудака из Министерства обороны, а ты продолжаешь наваливать… Алиса обезоруженно посмеивается. — Sorry if liking me gets hard sometimes. — It was never easy in the first place… Относиться к Вяземской без осуждения — сложно. Для Алекса с его обострённым чувством справедливости и вечно беснующейся совестью это миссия вообще почти невыполнимая. Держа в уме всё вышеперечисленное, справляется он, пожалуй, неплохо. Сносно. Даже когда в ходе непринуждённого обсуждения в компании речь заходит об Алисином отце, с которым она теперь созванивается раз в неделю и обменивается стикерами в Вотсапе. Даже когда от упоминаний папы-генерала усмешка на лице превращается в нервную гримасу. От паранойи и раздражения спасает только абсурд ситуации. Возможность над ней посмеяться. У Алисы отец в кабинете на Фрунзенской набережной, у Матвея — в ковидном госпитале. Этакое расслоение с налётом остросоциальщины. Алекс позволяет себе шутить на эту тему, пока подобное кажется уместным. Пока ситуация выглядит пустяковой перестраховкой, «неделю подержат и отпустят». Пока Матвею не звонят с «80% поражения лёгких, прогрессирующее ухудшение». Тогда все они замолкают. Матвей улыбается им сквозь ужас, говорит: «Да всё в порядке, он справится». И они все, какими бы хорошими друзьями ни были, теряются и упорно молчат, не зная, в какой поддержке он сейчас нуждается. Не понимая, как подобрать слова, чтобы не сделать хуже… Но не теряется Алиса. Она смотрит на Матвея спокойно и с сочувствием, но без оскорбительно-слезливой жалости, и аккуратно притягивает его к себе, заключая в объятия. Это выглядит так естественно, безупречно-правильно, и Матвей безотчётно растекается в её руках, будто только этого и ждал… А потом Алиса выходит в коридор и делает ровно два звонка, один — приторно-милым, звонким голосом, другой — на повышенных тонах. На следующий день отцу Матвея колют какой-то дорогущий препарат для предотвращения цитокинового шторма, хранящийся в больницах «на всякий случай», для госслужащих. Ещё через две недели его выписывают. Это для всех облегчение, конечно. Матвей обнимает Алису с глянцевой поволокой на глазах, утыкается лицом ей в плечо и несколько минут неровно дышит, водя ладонями по её спине. Он и раньше смотрел на неё, как на восьмое чудо света, а теперь… ну, окончательно плывёт. В компании они особо не обсуждают этот эпизод, но Алекс видит, чувствует, как меняется отношение ребят. Как им всем становится немного стыдно: за грубые шутки, недоверие и предвзятость. Общего угрызения совести он не разделяет. С чего бы? Алиса просто козырнула очередной своей привилегией, ей это даже ничего не стоило… — Тебе ведь это даже ничего не стоило? Ну, вся эта махинация с больницей? Они курят Marlboro Gold на улице напротив какого-то забитого студентами бара. Внутри, за круглым столом возле окна Марго делает Чингизу расклад Таро на денежные потоки… — А, так вот, в чём дело, — Алиса неумело стучит пальцем по фильтру, сбивая серый пепел на мокрый асфальт. — Ты был какой-то особенно пассивно-агрессивный в последнее время. Что? Ты же не думал, что я не замечу? Она такая хладнокровно-прямолинейная, когда Матвея рядом нет… — Ты от вопроса-то не уходи, — шутливо протестует Алекс. Алиса неопределённо кивает: — Это… стоило мне кое-каких денег. И кое-какого скандала с отцом. Думаю, в Москве моим выкрутасам явно не обрадовались… — Опальная дочь министра, пожертвовавшая всем ради любви… — театрально-пафосно тянет Алекс. Алиса смеётся. Интересно, Матвей заставляет её смеяться..? Порывы ледяного питерского ветра треплют её распущенные волосы, задувая длинные волнистые пряди в глаза. Вяземская прикрывает скуренную почти до фильтра сигарету ладонью и подносит её к обкусанным губам. — Да не жадничай ты так, возьми вторую, — Алекс протягивает ей открытую пачку. Ей бы прекращать, а то что-то совсем пристрастилась… Чиркает колесико зажигалки с Карлом Марксом. Алисино лицо в дискомфортно-волнующей близости от его, их невольно соприкасающиеся холодные руки… — Ты ведь никогда не перестанешь это делать… Её голос — серьёзный, почти тоскливый, странно контрастирующий с игривым выражением вечно широко распахнутых, круглых глаз. — Что «это»? — Искать новые поводы меня презирать. Она такая… — Я тебя не презираю, — вылетает прежде, чем Алекс успевает хоть как-то обдумать услышанное. Пожалуй, чересчур однозначно. — Но пойми меня правильно… Алиса поднимает плечи, пряча шею в широкий клетчатый шарф. — При всём уважении, Алис… — как-как? уважение? — Ты никогда не поймёшь трудностей, через которые проходили все мы, — Алекс кивает на панорамное окно, из-за которого им добродушно машет ничего не подозревающий Матвей. Вдоль переулка с тихим плеском проезжает, мигая красными фарами, очередная чёрная легковушка. — …Ты встретила Матвея… встретила всех нас в удачный период. Ты просто не застала время, когда Муха бегал по городу с закладками, а Марго раздевалась на камеру, чтобы не остаться без крыши над головой. Мы все подобное пережили. Ты — нет. У тебя нет страха в любой момент всё потерять. И ты никогда ничем не рискуешь. Из бара, смеясь и цепляясь друг за друга, выходит какая-то весело-пьяная парочка. Из-за приоткрытой стеклянной двери доносятся приглушённые урывки музыки: «Stop and wait a sec When you look at me like that, My darling, what did you expect?..» — И, знаешь, даже сейчас, когда всё в порядке… Каждому из нас нужно сделать в сто раз больше, чтобы получить хотя бы одну тысячную того, что ты имеешь. И то, как ты об этом даже не задумываешься… только подтверждает масштаб твоей избалованности. Алиса молчит, уставившись стеклянными глазами на неоновую вывеску мексиканского ресторана напротив. Между её пальцев дымно тлеет недокуренная сигарета. — Уж прости, но ты сама спросила, и вообще… — Алекс не знает, почему ему вдруг становится тошно от выражения отстранённой горечи на фарфоровом лице. — Алис..? Я тебя обидел? Она переводит на него взгляд, подёргивая плечами, словно стряхивая оцепенение: — Нет, нет, всё в порядке, — от сосредоточенной тяжести на дне мерцающе-синих глаз странно тянет под сердцем. — Ты же прав. Ты всегда и во всём прав. Когда болезненная улыбка трогает её губы, Тарасов почти готов забрать назад каждое своё слово. Но принципиальность, конечно, быстро перебивает наваждение. — Да, пожалуй. Но от того, что ты сейчас загонишься, никому легче не станет. Сделай пару переводов правозащитникам, пожертвуй в «Ночлежку» или «Помощь» Кукушкина. Если совсем совесть загрызёт, могу взять тебя на какой-нибудь митинг. — Не думаю, что Матвей этому обрадуется. Она усмехается, туша изъеденный тлением окурок о кирпичную кладку обклеенного номерами проституток исторического здания. — А мы ему не скажем, — заговорщически шепчет Алекс и подмигивает ей — куда более неловко, чем рассчитывал. Алиса смеётся. После той ночи он часто вспоминает её смех. По правде, только им и держится. В редакции опять шумиха, усталые разговоры у кулера и паникёрство из-за геополитической обстановки. Марго что-то говорит о хронических переработках и нехватке кадров. — Маловато желающих работать за идею под страхом словить статью, — раздражённо разводит руками Алекс. Он ведь и сам зашивается, о чём речь… В воздухе витает напряжение, которое все чувствуют, но почему-то не обсуждают, предпочитая молча обмениваться печальными улыбками, поглядывая друг на друга из-за ноутбуков. У него на рабочем столе черновики статей: ликвидация правозащитной организации, убийства чести, арест известной твиттерской феминистки, пытки политзеков, новый сезон «Эйфории»… Алекс вздыхает, трёт переносицу и принимается за вычитывание. Мягко клацают пальцы по клавиатурам. В коридоре гудит кофемашина. Алиса присылает ему мемы в Телеграме. Матвей выкладывает фотографии из их поездки в Кронштадт: в обнимку на фоне собора, селфи с поцелуем, счастливая Вяземская со снежинками в волосах… Интересно, он там заставляет её смеяться? Горький вкус кофе и сигарет, маслянистый вкус помады Марго на языке. Очередного активиста сажают под домашний арест. Когда-то популярного блогера пытаются сгноить в СИЗО. В Питере мороз –20, люди расшибают затылки на гололёде, и Алекс всерьёз задумывается о замене извечного пальто на непродуваемый пуховик... Кто-то вполголоса проговаривает: «Кажется, скоро война». Тарасов просто на всё кивает, ест приготовленное в микроволновке яйцо пашот и собеседует в команду вторую СММщицу. В наушниках орут новый альбом Оксимирона и старый альбом Palc, в горле — ком… …Объяснюсь потом. Пишет Граф, зазывая культурно провести время. Пишет Муха, зовёт «пиво пить и девок за жопы мацать». Пишет Алиса, просится посмотреть издательство… Алекс мученически вздыхает и всем отвечает отказом. Он, может, и рад был бы её увидеть — пиздец как рад… Но приходить на работу с каждым днём всё более нервно. Подставлять «папину дочку», притаскивая её на возможное место обыска, не хочется. Подставляться самому из-за неё — тем более… Матвей пишет: «Надеюсь, у тебя всё хорошо, работяга наш…» Марго — не пишет, говорит: — Ты, Лёш, конечно, полный мудак. Я тебя очень люблю как друга и коллегу, но так больше продолжаться не может. — Ничего себе заявление. В офисе одиннадцатый час вечера, полутемень от выключенного центрального освещения и мягкий жёлтый свет от лампы на столе Алекса. Марго прислоняется к дверному косяку его каморки-кабинета и, заламывая запястья, одаряет тяжёлым взором исподлобья. — Алло, Хьюстон, это как понимать? Он полулежит на пластиковом кресле с колёсиками, закинув ноги на исцарапанную столешницу. На коленях гудит ноутбук, и в руках — недоеденный ролл из ВкусВилла. — Ответь только честно… У неё глубокие круги под глазами — такие консилер уже не перекрывает — и тон, вид, взгляд такие измученные… — …Ты мне уже изменяешь или только планируешь? Слишком измученные, чтобы позволить себе усмехнуться или — упаси Боже — начать её обманывать, но ведь… — Я тебе не изменяю. — Значит, второе? Ему хочется возмутиться, хочется, размахивая руками, спросить: «Что ты несёшь?» Потому что, наверное, такие серьёзные обвинения прилетают в него незаслуженно. Потому что он ведь правда, честное пионерское, не собирался ничего делать… Но Алекс молчит, не в сила возразить ни слова. Марго разочарованно цокает: — Какой же ты уёбок. Алекс не знает, не чувствует, где это грань между самообладанием и жестокостью, но собственный голос звучит слишком безразлично и виновато одновременно… — Марго… — Помолчи. Говорить буду я. Её потупленные в пол глаза: чтобы не терпеть зрительного контакта, его отставленный на другой конец стола ноутбук: чтобы вдруг на эмоциях не разбить. — Я, блять, искренне надеюсь, что ошибаюсь. Что мне показалось и у тебя на самом деле просто какая-то пассия на стороне, о которой никто из нас ни слухом ни духом, но если нет… Алекс чувствует, как ледяными пальцами трахею стискивает ужас. — Думаю, ты понимаешь, что он тебя не простит, — внутренние органы скручиваются в узел. — И не только он. Ты ведь у нас что-то вроде вождя и нравственного ориентира. Они тебя просто обожают, как дети, ей богу… Её грустная ухмылка — удар под дых. — И они будут пиздец как разочарованы, что их «капитан»… — Марго, хватит, — на кончиках пальцев вибрирует дрожь, и во рту совсем сухо, до липкости в горле. — Ничего не было и не будет. Она мне даже не нравится. Перестань. Её голос — безжалостный и однозначный… — Себе-то хоть не ври. Когда она хлопает дверью и со звонким скрипом рифлёных подошв уносится по коридору, у Алекса наконец-то получается выдохнуть. От напряженной судороги в теле хочется проткнуть себе руку канцелярским ножом или ну, разбить о пол карандашную подставку. Он колотит пальцами по столешнице и держится. Телефон звенит входящим от Алисы. Можно подумать, что после такого жизнь должна вылететь из колеи и отправиться по пизде. Но они с Марго слишком давно друг друга знают, работы слишком много и чувство общности между ними слишком сильное. Поэтому ничего не происходит. Служба служится, утренняя позёмка на обледенелом тротуаре перед издательством становится всё более пушисто-белой, утреннее питерское небо — всё более чернильно-синим. Круглый циферблат под потолком тонкими стрелками показывает 08:23, из динамика круглой колонки Монеточка поёт: «И вечно жить нам, и вечно плыть нам…» Алекс чувствует себя круглым идиотом. Кто-то, посмеиваясь, бормочет в чашку кисловатого эспрессо: — Слышали, что Жирик сказал про Украину? Типа надо на них ночью, 22 февраля… Так же, с усмешкой, ему отвечают, мол слава богу, что он придворный шут, а не президент. Алекс последнюю неделю спит по 3 часа, ему поебать на свистящую флягу этого старого маразматика. Почему-то декабрьский недосып ощущается особенно терпким. Главу PR отдела арестовывают на 15 суток за одиночный пикет возле Исакия. Ребята наряжают в офисе искусственную ёлку. В голову по неизвестной причине начинают лезть навязчивые мысли о будущем. Алекс часто думает, что в итоге, наверное, закончит очередным «узником совести» после какой-нибудь неудачной шутки в интернете, слишком борзой статьи или слишком громкого выкрика на митинге. Ему, вроде как, не страшно: он очень уж уверенно чувствует себя главным героем этой Салтыков-Щедринской сатиры, чтобы просто сесть или просто умереть. Может, дело в возрасте и позднем юношеском максимализме, но чем чернее сгущаются тучи, тем более неуязвимым он себя ощущает… — Будете носить мне передачки? — спрашивает он у «сладкой парочки» на большой вечеринке накануне Нового года. — Это несмешно! Алекс решается выбраться из издательства впервые за последний месяц. В предоставленной Марго под мероприятие квартире разбросаны мишура и серпантин, и Муха уже полночи бегает туда-сюда в накладной бороде и красно-белой шапке. Какие-то люди на середине гостиной играют в Твистер. У Алисы на щеках разноцветно мерцают заботливо намазанные Марго крупные шестигранные блёстки. — А я не смеюсь, ангел мой. Разве ты видишь признаки смеха на моём лице? — Ты с такой кичливой насмешкой ко всему этому относишься, «я самый важный и изворотливый, ведь мне несколько раз повезло выйти сухим из воды, поэтому я буду продолжать нарываться, пока удача не закончится»..! Алиса сидит напротив него на диване, закинув ноги на уже задремавшего Матвея. Так происходило и раньше: они начинали разговор втроём, но очень быстро переходили на повышенные тона и политические темы, в которые парень предпочитал не лезть. Алекс вряд ли признается себе в этом на следующее утро, но он рад, что Матвея с ними по сути нет. Рад урвать время с ней наедине… — А ты, прости, что имеешь в виду под «нарываться»? Бороться за своё право на жизнь? На свободу? Алис, ты, может, подзабыла..? — Всё, всё, тише. Успокойся. Неправильно выразилась. У неё взгляд глянцево-блестящий, немного размытый несколькими бокалами вина и четвёртым часом ночи. — Так выразись правильно. Алиса устало вздыхает и поднимает на него кукольные глаза. — Просто, учитывая нынешнюю обстановку… Мы очень за тебя переживаем. Я переживаю. Алекс вряд ли признается себе в этом на следующее утро. Когда посиделки заканчиваются и они, шумно потоптавшись на лестничной клетке и попрощавшись с Марго всеми известными эпитетами и ругательствами, толпой заходят в лифт, Алиса прижимается плечом к его груди и что-то бросает про «в тесноте да не в обиде». Она такая тошнотворно-милая, будто в неё этот сахарный сироп с рождения капельницами вливали. Такая ослепительно-красивая, будто её из фарфора лепили и невесомой беличьей кисточкой расписывали: от сияющих умных глаз до лёгкого румянца на щеках и длинной шее. Алекс думает, что сейчас или никогда, потому что момент позволяет, и время маршрута девятый-первый позволяет, и алкогольная кондиция, в которой можно делать глупости и потом притворяться, будто ничего не помнишь, позволяет… Поэтому где-то между седьмым и шестым этажами он стискивает скрытую под полами его пальто ладонь Алисы, быстро переплетая их пальцы в замок, и, затаив дыхание, нервно пялится в стену, пока лифт не останавливается, выпуская их к тяжелой магнитной двери подъезда. Когда Алиса выдёргивает руку и, ухватив Матвея за локоть, вылетает на лестничную площадку, Алекс почти готов поклясться, что протрезвел. На улице с неба манкой сыплют мелкие крупинки снега, и продирающий до костей мороз щиплет не спрятанные под чёрную шапку-бини уши. Граф и Муха кидаются чибонами возле мусорки. Чингиз сосредоточенно вызывает всем такси. Разморённый Матвей льнёт к Алисе, пряча заспанное лицо в её распущенных волосах и меховом вороте пуховика Moncler. Вяземская выглядывает из-за его плеча, встречаясь с Тарасовым взглядами. Алекс вряд ли признается себе в этом на следующее утро, но сердце ёкает. С трепетным замиранием тает, капая на купол диафрагмы. Алисины насыщенно-синие глаза в свете оранжевых фонарей — пронизанные лучами закатного солнца воды океана. В животе недобро расправляют крылья ядовитые бабочки-монархи. Пиздец. Какой же пиздец. — Матвей, Алиса, карета подана, — доносится из-за спины голос Чингиза. К подъезду подъезжает, слепя фарами, белая Kia Rio. Алиса помогает Матвею забраться на заднее сидение и оборачивается. Смотрит растерянно, будто не зная, как попрощаться. — Чао, Алиска! — Хорошо доехать! — Да, мальчики, пока, — машет она ребятам. Напоследок нервно заглядывает Алексу в лицо. — До встречи? — Напиши, как доберётесь. Вяземская невесело кивает. Машина трогается с места. Той ночью Алиса так и не пишет. Примерно спустя полчаса с отъезда выкладывает в «близкие друзья» фотографию Матвея, уснувшего на кресле в её прихожей. В правом нижнем углу истории налеплено красное сердце. Алексу смешно и тошно. А на что ты, собственно, рассчитывал? Влюбиться в девушку лучшего друга — огромная, чудовищная ошибка. Хорошо, что Алиса ему в этом предательстве не потворствует. Хорошо, что хоть у одного из них есть совесть. Ёбанный ты идиот… Новогодняя ночь пролетает в кураже салютов, бенгальских огней, коктейлей космополитен и северное сияние. Вяземская и Матвей в Москве: празднуют с её семьёй. У Алисы в историях селфи, фотографии ГУМа, катка в Лужниках, шикарной наряженной ёлки на фоне барочного интерьера... Алекс пишет ей несколько раз: скидывает какие-то статьи Медиазоны, новости из-за океана и подкасты с Арзамаса. Она ничего не отвечает, напротив сообщений холодно всплывает «прочитано». Не то, чтобы он думал об этом слишком много. Мир на Алисе не замыкается, и жизнь не останавливается — как раз наоборот. В Казахстане пиздец, Чингиз сидит с ними в приёмной редакции и нервно вызванивает родных, стискивая телефон трясущимися руками. Марго обновляет сводки с числом погибших. Алекс распространяет петицию с требованием вывода российских войск… К середине января всё затихает. «Голубки» возвращаются в Питер. Алекс объявляет посиделки полным составом в излюбленном ими баре, но на встречу Матвей приходит один. — У Алисы сессия. Она очень хотела, но не смогла. Передаёт вам всем большой привет. Запас январских дней истончается, сходя на нет. Студенты закрывают сессии и практики, начинается февраль. В Питере переменная облачность с урывками голубого неба. Алиса видится с Марго, видится с Чингизом, выкладывает фотографии из Севкабель порта и Эрарты. В историях для близких друзей Матвей в пижаме готовит спагетти болоньезе под Инстасамку. Алисин смех на фоне — заливисто-звонкий, приторный. Искусственный. Она никогда не смеялась так рядом с ним… Наступает 14 февраля. Парни скидывают в общий чат на одобрение «полиции хорошего вкуса» букеты для своих пассий. Вечером в офисе Марго разливает сотрудникам по пластиковым стаканчиками розовое шампанское: — За всех, влюблённых в свою работу и свою страну! Алекс закатывает глаза, но, по правде, это даже трогательно. Вокруг снова кипит работа. Школьника приговаривают к пяти годам колонии за Майнкрафт, в Питере расследуют очередную расчленёнку, а интернет развлекается обсуждениями бракоразводного процесса Кардашьян и Уэста… 22 февраля в нос ожидаемо ударяет запах жаренного. — Ну, честно говоря, я думала, будет хуже. Всё ещё пиздец, конечно, но… 23 число — выходной, и газета трудится в онлайн-режиме. Они с Марго завтракают на Василеостровском рынке: в программе утра кофе, сырники и сплетни. Алекс получает в подарок пакет с кислотно-зелёными носками, лезвиями для бритвы и гелем для душа. Марго поднимает в воздух чашку капучино: — За то, чтобы наше отечество ни от кого и ни от чего не пришлось защищать. На следующий день начинается война.