Rendez-vous

Москва смотрел на светлую гладь Финского залива, холодный ветер трепал золотистые локоны. Михаилу в последнее время начал нравится Питер — молодой и величественный город. Уголки губ непроизвольно поднялись вверх из-за таких мыслей. Кто бы мог подумать: бывшая столица, которую буквально трясло от вида отбелённых колонн Зимнего дворца, теперь чувствовал умиротворение от прогулки по местным паркам, украшенными искусной лепниной и мраморными статуями, каждый раз старательно вспоминая, где установлены водные петровские ловушки. Он помнил, когда Пётр Алексеевич в один из душных июльских дней пригласил первопрестольную на прогулку, помнил как холодная вода стекала с волос, по затылку к спине, вызывая мелкую дрожь. А также помнил лицо маленького Саши — прекрасного Парадиза императора, он мялся в стороне, смотрел почти с сожалением, поджимая тонкие губы. По нему видно — хотел остановить своего уважаемого учителя, но не сделал этого. Московский помнил с каким холодом и презрением говорил, и как на следующий день маленькая столица вздрагивала от каждого резкого «Александр». — Михаил Юрьевич? Только сейчас Москва услышал приближающиеся шаги. Александр Романов предстал перед ним не в привычном расшитом серебряными нитями мундире, а в лёгкой рубашке с жилеткой. Просто, но со вкусом. — Что-то случилось? Миша повернулся к столице вполоборота, легко мазнув взглядом по рукам, держащим книгу. Евангелие. — Елизаветинская? — Москва поддался вперёд. Александр не медлил, отдал книгу в руки наставника. — За время моего отсутствия успели изучить церковнославянский? Обложка красивая, расписная, с золотыми вставками. Выглядит богато, по-сашиному. Книга была возвращена её хозяину. — Совсем немного, — Петербург замялся, словно не был уверен стоит ли произносить следующие фразы. Где-то вдалеке вместе с шумом ветра донёсся цокот стальных подков и треск колёс повозки, разговоры приезжих потонули в шелесте листвы. — Вы не помните?.. Саша не решался говорить дальше, потому что смущение накрыло бы его раньше, чем он произнёс бы первое слово. Занимательно, что Романов смущался только при Москве, хотя уже давно не был тем маленьким неуверенным мальчиком, который одним своим существованием разрушил старания многих. Сашенька Романов, петровский Парадиз, теперь смотрел на всех холодно, с долей превосходства и плевать он хотел на чужие надежды, но почему-то с бывшим учителем сложно было поддерживать свой образ ледяного принца. — А вы как думаете? Стал бы я спрашивать, если бы знал? — правильно, Саша, не задавай глупых вопросов, Москва вот уже начинает злиться, но ему ведь действительно интересно и волнительно. — Вы сами попросили меня почитать вам. Александр снова замялся, и тише добавил: — Когда были в бреду. Москва заинтересовано склонил голову, и только сейчас заметил как вырос Петербург. Михаилу приходилось приподнимать подбородок, чтобы заглянуть в серебряные глаза столицы. Московскому хотелось смеяться — теперь не первопрестольная смотрела на юную столицу сверху вниз с пренебрежением. Однако взгляд Романова не изменился и смотрел на Москву почти так же, как и в детстве — с восхищением, но лёгкая тоска застыла в холодных глазах. — Вас? — Именно меня. Москва усмехнулся, и спешно убрал с лица пряди светлых волос, которые успели отрасти к прежней (допожарской) длине. Рукав, из-за резких движений сполз вниз по предплечью и обнажил несвежие шрамы. Петербург передёрнуло. Взгляд проходит по ожогам и Александр не сдерживается, невесомо касается лица бывшей столицы. В серых глазах читается столько боли и сожаления, прямо как тогда в Петергофском парке. Поток мыслей переплетаются в голове у Романова и Москва это видит, останавливает. — Я сам хотел вас защитить и только мне отвечать за последствия. Сама фраза звучит излишне официально, тем более в такой обстановке — они одни, далеко от Большого дворца, но говорит Михаил мягко, словно объясняя ребёнку. И от этого Александр хмурит тёмные брови, запоздало понимая, что до сих пор касается лица первопрестольной. Рука опускается вниз. — Вы… — Романов не мог найти слов, а Московский выжидающе смотрел, не торопил. Столица великой империи имела большой словарный запас и обладала отменным ораторским искусством, она писала стихи поздними вечерами и достойно вела переговоры с министрами, она в красках описывала каждые военные действия и поддерживала разговор с императором, но сейчас Саша Романов мнётся, прямо как в начале их занятий в 1720-х годах, почти столетие назад. Он выдыхает. — Извините. У Московского дёргается глаз. — Сколько ещё раз юная столица будет извиняться передо мной? — и снова излишняя официальность, хотя тянуло сказать что-то другое, но в голове, наверное, впервые так пусто. Санкт-Петербург смотрит куда-то сквозь Михаила, словно вглядываясь в светлую водную гладь. Надо отметить — искренне извинялся Петербург только перед первопрестольной, что непомерно льстило Московскому. Ведь даже когда юная столица специально пропускала встречи со своими союзниками из-за необходимости в культурном просвещении, от него невозможно было услышать ни капли неподдельной честности, только сухое: «Прошу прощения, появились другие дела», сказанное скорее вместо: «Скажите спасибо, что удостоил Вас своей персоны». — Бесконечно, — Питер взглянул в небесные глаза наставника, в которых сейчас, кажется, поблёскивали лучики солнца. Миша закатил глаза, но улыбка играла на его устах ещё ярче. — Саша, — Санкт-Петербург вздрогнул. Нарушенные приличия теплились в душе и сердце. — Тебе стоит перестать так смотреть на меня. Петербург окатила волна возмущения и смущения одновременно. Миша — подлец, но Саша прощает. — Я смотрю исключительно для того, чтобы понять, выветрилось ли из головы всё твоё легкомыслие, — сам незаметно переходит на «ты», про себя радуясь, что все те старания для выстроения с Москвой отношений на равных и более близких, не прошли впустую. Уж очень он боялся, что Московский снова будет смотреть на него хмуро, с пренебрежением, поэтому и сам не знал как начать первый, после пожара, разговор. Москва усмехается. — Ты хотел сказать не сгорело, не так ли? — лукаво смотрит Миша из-под светлых ресниц на столицу. Петербург улыбается. Он потом обязательно скажет как сильно скучал, и каких сил ему стоило не наброситься на Пьера и не вырвать его кудри. — Это грубо, Миша, и не смешно, — качает головой молодой человек. — Ну да, я вижу, — и развёл руки в стороны. Недолго думая Питер прильнул к Мише. Саша обнимает бережно, боится, что сделает больно. Но Москве уже не больно, больно было в начале, а теперь, рядом с Сашей, уже как-то даже хорошо, спокойно. Это действительно стоило того, чтобы метаться в конвульсиях, пытаясь притупить сжигающую боль. Тело ломило, а лицо Пьера расплывалось перед глазами, но он держался — ему не настолько больно, чтобы показывать хоть малейшую долю слабости перед врагом. Но когда он был один — абсолютно один — в своей хрупкой любимой Москве, которую он так лелеял и которую защищали другие. Не он один. Другие тоже жертвовали собой ради его спасения. И сейчас он понимал их как-никогда — защита столицы — первостепенная задача, которую нужен принимать с благоговением и гордостью. И Москва чёрт возьми пылал чувством гордости и самоотверженности в тот момент. Да и что греха таить? Сейчас тоже. — Может тебе лучше… — Не надо, — категорично отрезал Михаил отстраняясь. — Мне хватило слезливых речей Смоленска. Саша легко смеётся, цепляясь взглядом за простирающийся впереди залив. Ветер подхватывает тёмные кудри, обдувает щёки, забирается под тонкую хлопковую рубашку. Москва глубоко вздохнул. — Ты так хорошо без меня справляешься. Я сначала даже Красную площадь не узнал, а там оказывается ещё новые площади понастроили. Что ты сделал? Такими темпами я в собственном городе потеряюсь. — Миша, — протянул Питер, посмотрев на Москву как можно более снисходительно. — Мы создали Генеральный план города почти сразу, — Романов заулыбался, его глаза загорелись серебром, прямо как в далеком детстве, когда маленький Саша хвостиком ходил за своим императором. — Многие улицы даже упростили, — доверительно добавил он вконец. — Я хочу взглянуть на него. Дай угадаю, там расписано всё вплоть до оттенка белого на нижних этажах? А про театр не забыл? Питер искренне рассмеялся. — О боже, как бы я мог забыть? А после добавил: — Тебе понравится. — Да… — задумчиво протянул Московский, жмурясь от лучей солнца, только что выбравшегося из-за серых туч. — Мне надо быть там, смотреть за работой. Только зря приехал. Саша смотрит исподлобья скептически. — Не зря. Мне правда тебя не хватало. И задумался. Миша умилённо заулыбался. Саша повёлся на провокацию, как ребёнок. Первопрестольная легко, насколько только мог, подцепил воротник рубашки, невесомо касаясь шеи. Саша ничего не успел сказать, его рот так беспардонно заняли чужие губы. Москва целовал сладко, тянуще приятно, с нотками резкости. Петербург и забыл как терял голову от прикосновения тёплых губ к своим губам, от горячих рук, проходящих то по линии подбородка, то приподнимающих рубашку и оглаживающих живот. Он забыл как легко его сердце было нагло украдено ясностью голубых глаз, золотом мягких волос и статным профилем. И это несравнимо с тем, как это ощущалось в детстве — трепетно и наивно, и гораздо позднее — страстно и всепоглощающе. Отпрянуть друг от друга пришлось слишком быстро, когда двое кажется готовы уже окончательно раствориться в моменте, — по белой каменной дороге послышался поспешный стук каблуков. Две пары глаз были направлены на уже немолодого мужчину. Его тёмный сюртук был застёгнут на все пуговицы, на шее виднелся выбеленный платок, а седина едва коснулась волос и на лице виднелись слегка заметные морщины у глаз и рта. Но в целом мужчина располагал к себе. — Михаил Михайлович? Что-то случилось? — Александр спокойно обогнул Московского, его голос не дрогнул. Так и не скажешь, что каких-то несколько секунд назад он буквально таял от чужих прикосновений. — Александр Павлович просит вас к себе, — мужчина метнул быстрый взгляд за спину столицы, медленно и глубоко склонившись. Москва на это только коротко кивнул. — Реформы? — Романов еле заметно выпрямился как по струнке. С Мишей можно было расслабиться, позволять себе опускать плечи и громко смеяться. Но забываться было нельзя. Сперанский кивает, не показывая своего удивления тому, что Александр Петрович так легкомысленно разглашает важные политические вопросы, быстро осознал — Михаилу Юрьевичу доверяют до сих пор. Александр развернулся к бывшей столице.  — Я… — Понимаю, позже поговорим. Москва не видит смысла здесь оставаться, уходит в сторону дворца. Александр провожает его взглядом, меланхолично представляя сколько всего ещё ему надо сделать и подготовить за этот день. Хотя хотелось сорваться, бросить всё и пойти с Мишей. — Так, о чём же пойдёт речь? — Петербург направился вдоль белокаменной террасы.

***

— Ты что так лыбишься? — из-за тропинки, спрятанной в кустах, вышла Камалия, ехидно посмеиваясь и стряхивая невидимую пыль с многочисленных юбок платья. Москва даже если и захотел удивиться, то не смог бы. А задавать вопросы по типу того, когда она успела добраться из своей «глуши» сюда было ещё бессмысленней — отшутится ведь. — Ты подслушивала? — бывшая столица строго оглядела Казань. Не то чтобы он на неё злился, больше хотел припугнуть, но Камалия девушка смелая и борзая, повела руками в воздухе в знак полного несогласия. — Дорогая моя, ты же знаешь, я бы никогда- Москва даже не дослушивает, тихо посмеиваясь и пропуская мимо ушей издёвку. — Ты невыносима. И лёгкая усмешка легла на его алые губы. Сегодня он даже не планировал покидать столицу. Всё-таки как-никак им столько всего ещё нужно наверстать.