Вечеринка

      Тяжёлый стук сапог перед дряхлой дверью квартиры в многоэтажке спального района. Затхлый запах дешёвого алкоголя и ментоловых сигарет. Ободранные обои, потрескавшиеся стены.       Хах… пусто. Ни души. Ведь это вечеринка Хикигаи Хачимана.       Кажется, я начал понимать Хирацуку. Когда после работы единственный твой друг — плесень на потолке, рука сама тянется к бутылке.       Я прошёл по коридору, и ввалился на кухню. На столе тускло сверкали бокалы.       Они погуляли на своём веку, говорят достойно. А у меня было лишь желание грязных фетишей. — А вот и виновник торжества! — проговорила Юкиношита, приобняв меня за плечо, и проведя внутрь. Как же иногда хочется хоть чьего то тепла…       Чтобы медленно, улиткой, словно хулиганистый мальчишка бросил камешек в озерцо, и тот поскакал, оставляя разводы, по всему телу волнами растекались прикосновения, и чьи то нежные руки, аккуратно скользили по спине, или по груди, пока сзади в тебя упирался бы чей то нахмуренный лобик, явно недовольный тем, что ты грустишь. Ясные девичьи глаза, нежная улыбка, длинные и густые волосы, распущенные от нежелания заморачиваться над причёской, немного глуповатое хихиканье, когда твои мышцы мякнут под ее лёгкой рукой, всего это ты ждёшь в подростковом возрасте. Невинные мечты? Хах. Скорее грязные фетиши. Какой же Хикигая чёртов извращенец. — Да, Хикигая? — я стоял перед ней в свете тлевшего заката, отражённого стерильными стенами клуба, словно герой фильма, и, если честно, уже знал концовку своей романтической комедии. — Юкиношита… я хочу… нет. — я помотал головой, и подняв ставший на секунду уверенным взгляд, твёрдо сказал. — Я люблю тебя, Юкинон.       Сотый раз. Или сто первый, я уже не помню, сколько раз проигрывалась эта ситуация у меня в голове. Воображение любит грязные фетиши. — Ты закончил? — спросила она меня, закрыв книжку с чёрной кошкой на обложке. — Так слушай сюда. — она сбросила книгу в портфель, и подошла ко мне почти вплотную. — Хикигая, когда до тебя уже дойдёт, что жизнь и аниме это не одно и тоже! — прокричала она мне в лицо. — Я не собираюсь тебя жалеть, из-за тех проблем, что ты сам на себя навлекаешь, прикрываясь мнимым образом циника! — слова её лились ледяным потоком ядовитой правды, смешанным со соезами, стекавшими по её лицу. — Я хочу встречаться с тем, кто меня действительно любит, а не… да к чёрту, ты всё равно не поймёшь! — она выбежала из кабинета.       Делись со мною тем, что знаешь       Тогда буду благодарен я       Но ты мне душу предлагаешь!       На кой мне чёрт душа твоя… — Здраствуй Юкино! — проговорил я, легонько чмокнув пустоту в алые губы.       Теперь я кажется, понимаю, о чём тогда говорила Юкиношита. — Хикитани, наконец то ты пришёл! — в своей обычной манере, весело проговорил Тобе. — Мы все уже заждались! — Хикио, что б тебя, что ты так долго! — по доброму огрызнулась Миура, отхлебеув из бутылки пива. — Я тоже рад вас всех видеть, ребята! — проговорил я.       Шампанское полилось по стеклянным бокалам, шипя и брызгая, будто в бутылке кипяток.       Пьяным взором я видел их всех насквозь. Я их видел насквозь. Видел. Как можно видеть юность?       «Хикигая, какой же ты чёртов извращенец» — Огрызалась на меня каждый раз, когда я пытался с ней заговорить. Кто она? И так до бесконечности. У ничего нет будущего. Ничего — это и есть время.       Старшая Собу была как добрый и заботливый семпай, и с радостью принимала учеников в свои бетонные чертоги. Она была по своему мила. Аккуратные, бледные стены с длинными, чистыми окнами, широкая дорожка между клумбами перед входом, симметричные лестницы, ведущие к парадным дверям, и как хрустальная диадема, три торчащих вверх тонких шпиля. В ней было своё очарование, хоть и добиться ее расположения было довольно сложно. Но каждый, кто проходил испытания, и получил проходной балл, имел полную отдачу в виде огромного количества кружков, клубов, а также в принципе высоким качеством образования.       Но сейчас был перерыв, и ученики просто дурачились, пока Собу с материнской улыбкой глядела на них. Единственный, кто вызывал у нее жалость, был простой парень, по имени Хикигая Хачиман. Мёртвоглазый король одиночек просто лежал на парте, пока все вокруг веселились и болтали, и Собу, как и любой семпай, дорожащий младшим товарищем, беспокоилась за него. Нелюдимый и непонятый, он просто плыл по течению, сам сооружая для себя подводные камни. Он думал, что всем плевать.       Ещё один урок, похожий на предыдущий. Новый конспект, из в сотый раз пережёванных слов. Отвращение. — Хикки, пойдём уже в клуб. — урок пролетел незаметно, и вот уже розововолосый вихрь стоял над ним, подгоняя. — Сейчас, подожди. — пряник на вкус как дерьмо. Мир на вкус как дерьмо. Люди на вкус как дерьмо. Риаджу? Копрофилы.       Методичные движения по сгребанию учебников в портфель. Взял в руки. Вперёд, право, вперёд, лево, и нечто в этом роде. Напоминает скорее заученный танец в DDR, а не движения нормального школьника. Все мы нормальные. Я тоже нормальный.       Хикигаю никто не любит.       Белый квартал, двери, чёрные небеса, двери, мягкие стены, дверь. Железная ручка едко заскрипела, прорезая катетером барабанные перепонки.       Что в этом ведре? Ничего. Это самое дорогое ведро с помоями на свете. — Яхалло, Юкинон! — радостный крик эхом отразился от безразличных стен. — Йо. — последовал более тихий голос. — Здраствуйте Гахама-сан, Хикигая-кун. — удачно нацепленная улыбка, как будто к лицу привязали фото. Пятна.       Я жажду настоящего. Моё имя — Иранон. Но настоящее — лишь грязный фетиш.       You get       Guess what?       My heart       Will never sing again…       Это были слёзы Собу. Или Юкино? Лица людей. Дождь скоро растворит асфальт. Или все-таки было солнце?       Неважно. Глаза уже скользят по прозрачным и острым краям новеллы, отпечатанной на дешёвой бумаге. Стук.       Но никто не открыл дверь. Вскрывать сердца — неприлично, когда ты на людях. Наедине хоть трижды разбей его по кусочкам и склей бракованным скотчем, все равно любовь — лишь грязный фетиш. Слишком явные намёки стоят как их актёрство. Я люблю их.       Грудь сдавило сонным параличом. — Хикигая, нам нужно поговорить. — ты спишь, Хикигая. — О чём? — они не могут с тобой разговаривать. — О твоих… п-поступках. — земля задрожала, или просто эхо отрывистого голоса? — Что с моими поступками не так. — неправильное добро. — Не делай вид, будто не понимаешь, о чём мы!!! — у них нет ртов, но они должны кричать. Они плюют этими словами прямо тебе в душу. Как же я жалок. Или ты? — Ты думаешь, мы не видим все твои социальные самоубийства? — их актёрства стоят не больше моей смерти. Моя смерть не стоит их актёрства. Я — ничего. — О чём вы? — явные намёки бесполезнее ружья без патронов. Нож гораздо эффективнее. Поэтому сверкать суждено не только белкам глаз. — Хикигая, что ты делаешь? — пожалуйста, перезвоните позже. — Я спасаю нас всех. — крик. Как будто шифером бьют о листы металла. Он не стоит их актёрства.       Я оса. — И чего ты добился? — нож, занесённый над плотью, не стоил их смерти. Чего ты добился? — Я добился твоего появления. — его мысли бились о реальности как Вавилоская Башня или Шпиль Джослина бьются о небо. Не стоят. — Да. — Я сделаю тоже самое с тобой. — С собой, ты хотел сказать?       Я его убью, потому что он сам того хочет.       Муха в паутине. — Да пошёл нахер весь этот блядский прадник! — Хикигая бросил бутылку в зеркало. — Сука, тут никого нет, НИКОГО НЕТ!!! — орал он изо всех сил, разбивая пустые бутылки и прогрызая их осколками свои вены.       На него резко напрыгнул Соболь, и начал зализывать его раны.       Безмозглая псина. — Очередная попытка даром. — безэмоционально проканстатировал я, стоя на краю крыши, и глядя в беспечную синеву ночного неба. Ещё секунда, и вот я схватился за голову, начав рвать на себе волосы. Всё равно с утра отрастут. — Ну почему?! Почему я не могу никак ее спасти?! Господи, за что ты взвалил на меня эту ношу?! — взмолился я, срывая голос. Но небо не слышало моих воплей. Люди снизу слышали, но не обращали внимания. Может, для них это всё тоже повторяется? Может, они уже проклинают меня, за сотую попытку? Или стопервую? Да какая к чёрту разница… — Мы любим тебя! — Кавасаки нежно прижалась ко мне, уперевшись нахмуренным лобиком мне в спину.       I cry       Endless fault       My soul       It is dying from your love… — Мы любим тебя, Хикигая! — пролепетала пустота.       Хикигая лишь отвернулся, и вылил содержимое бутылки на глаз.       Глаза начало адски печь. — Здесь никого нет… — оглядел я ровную бетонную гладь.       Шагнул с крыши, как делал до этого уже много раз. Почувствовал, как ветерок обдал мою кожу. Всё словно впервые, с точностью до миллисекунды, что тогда, что сейчас, на часах ровно полночь, запускают салют, и среди огоньков мешком лечу я… — Я ненавижу их, сука, тут никого нет!!! — и вырвал он грешные свои глаза.       Сколько стоит человек? Столько, сколько за него готовы отдать. Хикигая не стоит ничего. Даже их актёрство стоит больше.       Волною черной и бесшумной, весенний день тьму сменил, и остались мы с тобою, плакать над душой своей безумной.       Солнце улыбнулось мне, ведь я бесценен… как и все, кого любил Хикигая Хачиман…