Это всё из-за Незуко

      «Это пиздец», — думает Зеницу, когда Иноске без спросу выхватывает у него рюкзак со словами «дай воды попить, я видел, у тебя есть», отмахивается от его возмущённых протестов и вместо воды с удивлением достаёт томик яойной манги с красноречивым изображением на обложке.       — Чё за хуйня? — скривившись, спрашивает он, бросив рюкзак на землю, — быстро же забыл об изначальной цели своих поисков, — и начинает яростно листать страницы, пока Зеницу с отчаянным видом предпринимает попытки его остановить. — Это про мужиков что ли?       — Какая разница, не твоё — не трожь! — Зеницу краснеет до кончиков ушей и корней волос, и, кажется, что от стресса последние сейчас все к чёрту повыпадают, и так на ладан дышат после тройного обесцвечивания, но в конце концов вырывает мангу из цепких лап Иноске, оставляя в его пальцах несколько страниц.       Иноске всматривается в то, что ему досталось:       — Фу, чёрт, реально ведь сосутся.       Кривится и брезгливо выкидывает листы, ещё вытирает ладони об штаны, да с таким видом, будто только что навоз коровий разгребал голыми руками.       — Как тебе может это нравится, не понимаю? Реально что ли кайфуешь с комиксов, где мужик с мужиком? Это ж мерзко.       — Сам ты мерзкий, — парирует Зеницу, собирая пострадавшие страницы, — это не просто комиксы, а манга. И это искусство, между прочим.       — Пидоры не могут быть искусством, — фыркает Иноске и плюёт себе под ноги, растирает об асфальт, хмуро смеряет Зеницу взглядом.       У него и так взгляд обычно недобрый, а сейчас так вообще — лучше под землю провалиться, чем нарваться на такого Иноске. У него на скуле до сих пор ссадина не прошла, да бровь рассечена — от Кайгаку достался подарок с полторы недели назад, а под глазом сияет фингал цвета перезревшей сливы — это он с Геньей пару дней назад сцепился за то, как тот с Муичиро под ручку гуляет. Хорошо хоть самому Муичиро зубы не выбил: Зеницу вовремя вмешался и за волосы оттащил. Сурово? Да. А по-другому никак, ведь через весь школьный двор к ним уже нёсся Узуй-сенсэй, готовый вставлять в зад пистоны всем участникам конфликта. Пришлось удирать.       — Искусством может быть всё, что угодно, — философски заявляет Зеницу и спешно прячет пострадавший томик в рюкзак.       А ведь только вчера предзаказ пришёл, он так ждал, что не удержался и взял с собой, чтоб почитать на перемене, спратавшись где-нибудь за шкафчиками. Это ж надо было так тупануть. Он достаёт воду в надежде вернуть фокус внимания друга на неё и протягивает Иноске:       — Ты пить хотел, забыл уже?       — Тебе повезло, что мы друзья, — он зло выхватывает бутылку и залпом опустошает оставшуюся там половину воды, — иначе я б за эти комиксы извращенские тебя бы…       — Что, избил бы как Генью?       — Он заслужил, чё хрень всякую пропагандирует!       — Тебе бы мозги подлечить, Хашибара, если вид двух парней, держащихся за ручку, вызывает у тебя такую агрессию, — Зеницу закидывает на плечо рюкзак и разворачивается, чтобы уйти. До этого они направлялись вместе домой, но теперь настроение мгновенно и безвозвратно умчалось в космос, и хотелось побыстрее свалить и ни секунды рядом не проводить, пока сам не сорвался на драку.       — Эй! — Иноске кричит вслед и, кинув пустую бутылку, попадает ей в блондинистый затылок. — Я ж не закончил!       — Мне насрать, — бросает Зеницу через плечо.       Да не насрать на самом деле. Остаток дня он мается в расстроенных чувствах, пытается аккуратно вклеить порванные измятые страницы, ничего не получается, всё кривое-косое, что лучше новый томик купить, но денег-то на него нет — они вдвоём с дедушкой и так бедно живут, а у Зеницу зарплата с подработки в дедушкиной лапшичной будет только через две недели. Он в отчаянии откладывает мангу на стол и пишет Незуко гневную жалобу, что Иноске опять обезумел, но теперь всё бесповоротно пошло по пизде. Она отвечает в ту же секунду «мне жаль, что так вышло», а Зеницу снова яростно набирает «зачем ты вообще мне эту мангу показала, проку от неё 0», а она: «да я же помочь пыталась!».       И правда пыталась, да как-то перестаралась. Зеницу обиженно отбрасывает телефон на подушку и идёт перекусить, но в холодильнике мышь повесилась, до чего унылое зрелище. Находит только едва годящееся для перекуса кислое яблоко и морщится, жуя его.       Телефон вновь вибрирует:       «Может тебе поговорить с ним и сказать правду? Сколько можно прятаться и бояться, что потеряешь с ним дружбу, если она у вас и так вечно по швам трещит».       Зеницу фыркает, ну прям мать Тереза с замудрыми советами. Хотя в чём-то она права. Ладно, во всём она права и сама поди задолбалась выслушивать зеницыно нытьё: Иноске такой красивый, Иноске такой смешной, а сегодня Иноске такое сделал, он конечно ёбнутый, этот Иноске, но такой родной, что аж сердце щемит, что же мне делать, милая Незуко, пришибёт ведь, если узнает.       Хотя за яойную мангу ведь не пришиб, рассердился, но в боксёрскую грушу не превратил. Иноске бы силу свою и шило в жопе направить на что-то более полезное для общества, думает Зеницу, и Ренгоку-сан порой пытается это претворить в жизнь — то заставит его к празднику развешивать украшения, то запряжёт в актовом зале стулья таскать да декорации к спектаклю устанавливать, то в качестве наказания за драки не учиться сажает, а окна и полы драить. Иноске ругается, мол, он вам не бесплатная рабочая сила, но кто его слушает, кому он нужен, кроме Зеницу, который вечером его встречает после отбывания наказания — в библиотеке зависал за уроками, ждал непутёвого товарища, — и приятно обнаруживает, что Иноске от усталости становится более покладистым и миролюбивым. Почти что милым. И даже уютным. В тайне Зеницу очень благодарен Ренгоку-сану за моменты, когда можно просто помолчать с Иноске и представить, что не со школы они возвращаются, а на вечернее свидание отправились.       Как чувства появились, он толком и не помнит, просто вот само собой. Зеницу вообще мальчики и не нравились раньше, всё за Незуко ухлёстывал, хотя она и относилась к нему строго как к другу, а Танджиро вечно подзатыльники отвешивал:       — Хорош на мою сестру пялиться, эй, тебе ничё не светит.       А потом в его жизнь ворвался ураган по имени Иноске Хашибара и выбил землю у него из-под ног. Буквально. Это был первый учебный день в первом классе старшей школы, Зеницу как обычно плёлся навстречу новому сверхзанудному учебному году, как вдруг его мощной силой снесло с ног, он даже не понял, что произошло, лишь острая боль в копчик стрельнула, да впереди заметил стремительно уносящуюся прочь тёмно-синюю макушку. Это только добравшись до класса, Зеницу понял причину и имя своего бедствия: новенький в классе.       Иноске из прошлой школы выгнали с позором — очередная драка дошла до того, что Иноске кубарем покатился на одноклассницу и сломал ей руку. То, что Иноске сам коленную связку надорвал, эт ничё, а что одноклассница пострадала, это да, это конечно важно, ворчал Иноске, рассказывая офигевающему от жизни Зеницу свою историю. Да и вообще, не он был виноват, это всё Гютаро начал, мерзкий, противный Гютаро, который вечно к нему цеплялся. Его, конечно, тоже выгнали, но Иноске-то за что?       Радовался бы, что хоть дело замяли и отделался сменой школы, подумал Зеницу, но вместо этого спросил однажды:       — А меня-то почему в первый же день снёс? — слишком уж мучило его, почему Иноске так торопился, если всё равно опоздал.       — Ах это… Забей лучше.       Только позже Зеницу узнал, что хотя жили они в одном районе, у Иноске даже на проезд денег не хватало, вот и бегал каждый раз до школы. От того и дрищавый был донельзя, хоть и сильный, поджарый. Кожа да кости, да мышцы. Зеницу быстро подкармливать его начал своими бенто и затащил подрабатывать у дедушки — бесплатные обеды прилагаются. Впрочем, он оказался полнейшей катастрофой в общении с людьми в зале и на кухне, поэтому лучшее, что Зеницу с горем пополам смог придумать в качестве альтернативы, — это подработка курьером, да с утра грузчиком, продукты привозимые таскать.       Вот так. А как дальше оно было, Зеницу и не понял. Только вчера жаловался, что эта катастрофа на кривых ногах прилипла к нему так прочно, что и не отделаться, а сегодня он и сам не хочет от неё избавляться. Иноске ведь на удивление быстро закорешился и с Танджиро, и с Незуко («ужас какой неотёсанный»), и влился в их компанию, разнообразив занудные будни своими яркими историями. Вот и не хочется портить то ценное и хрупкое, что уже есть.       Теперь же Иноске дуется всю неделю, избегает общения, не приходит на работу, прибавляя и без того не особо популярному заведению лишних проблем. Но Зеницу ж тоже не лыком шитый, слишком гордый, чтоб пойти на примирение, да и с чего бы? Рваный томик манги, спрятанный под кроватью, чтоб дедуля ненароком не обнаружил, напоминает о том, что это Иноске должен извиняться. На коленях даже ползать, вымаливая прощение. А он никогда не извиняется, это всем известный факт. Незуко пишет всё тревожнее: «ты ж так потеряешь его, так и не признавшись», а он игнорирует. Общий чат заглох, переписка с Иноске покрылась пылью. «Не сделаешь ничего с этим, я сама Иноске напишу», — опять строчит через время Незуко, создав новый общий чат для них втроём с Танджиро. Тот возникает что-то в духе «зачем вы вообще меня добавили, мне всё равно, и вообще, Незуко, ты не будешь один на один с ним разговаривать, он бешеный». Зеницу вздыхает и выключает звук на телефоне — достали. Почему это он мириться должен, не он заварил эту кашу.       А заварила её вообще Незуко. Стоило ей раскусить, как Зеницу мечтательно смотрит в спину Иноске на математике, так сразу заговорщическим тоном протараторила в ухо:       — Слушай, а тебе что, этот придурок Хашибара нравится? Ты весь урок на него пялился.       А для яойщицы со стажем вот вообще не аргументом было, что у него лепесток от сакуры в волосах застрял, нервирует, надо убрать. А потом снабдила его стопкой яойной манги ака руководством к действию, дескать, там всё про отношения найдётся, но если захочется чего-то более пикантного (она подмигнула), обязательно скинет ссылочки на парочку крутых додзинси.       Зеницу и знать не знал, что такое додзинси, но звучало пугающе. Ещё больше пугало то, что ему понравилось читать о влюблённых парнях. До бабочек в животе и мурашек под кожей, до прикушенной от волнения губы и бессонных ночей накануне экзаменов. А к началу следующего учебного года, он уже окончательно осознал, что бабочки в его животе оказались уже от того, как этот чёртов Иноске кусает свои губы, гогочет и распутывает колтуны в волосах после физ-ры — говорили же волосы в хвост собирать, но он «не баба, чтоб так делать».       Вот так всё и завертелось, а в воскресенье утром, когда Зеницу лишь хотел отлежаться подольше в постели после тяжёлой эмоционально и физически недели, кто-то начал в дверь так яростно названивать, что ещё немного и у звонка кнопка отвалится.       — Да иду я! — вопит Зеницу, натягивая штаны, кого там вообще чёрт принёс.       Чёрта и принёс: на пороге стоит Иноске собственной персоной. Подозрительно причёсанный и прилично одетый, как будто даже в свежевыглаженную одежду, что удивительно.       — У тебя умер, что ли, кто, чё так вырядился? — ни привет, ни пока, Зеницу сердится всё ещё и невольно стремится поддеть.       Иноске краснеет:       — Я поговорить хочу.       — Ну, допустим, а я хочу спать, ещё только семь утра, — Зеницу намеревается захлопнуть дверь, но Иноске проворно шмыгает внутрь.       — Не семь, а одиннадцать, — он стряхивает обувь в прихожей и сразу шлёпает босиком на кухню, наливает целый стакан воды и залпом выпивает. — Сказал же, поговорить хочу.       — Ну, говори, — Зеницу сердито складывает руки на груди и выжидает.       Иноске отчего-то мнётся, стакан в руке вертит, наливает ещё воды, но пьёт теперь медленно, чуть ли не каждую каплю считая. Зеницу закатывает глаза и устало зевает, спать охота, он до пяти утра додзинси эти дурацкие читал и мечтал о том, какой бы у них с Иноске первый раз был, в голове теперь вакуум.       Наконец Иноске собирается с силами и:       — Я мангу тебе новую купил! — он роется в своём потрёпанном рюкзаке и, избегая смотреть в глаза, пихает её Зеницу в руки. — Я порвал ту, так что вот. Целёхонькая.       Зеницу тупо смотрит на томик в своих руках — и правда, она самая, пострадавшая.       — С чего вдруг такая щедрость? — он щурится. — Ты ж ненавидишь эти «тупые гейские комиксы», чё тебя понесло покупать их?       — Мог бы и спасибо сказать! — Иноске скалится, но тут же утихает и бубнит под нос:       — Ненавижу, и что, ты же мой лучший друг.       Зеницу приятно удивляется. Не извинения, но уже хоть что-то. Вертит в руках книжку: значительное «что-то». Сердце приятно покалывает, словно онемение постепенно проходит спустя неделю с лишним после того, как они в последний раз нормально разговаривали. Зеницу ж соскучился.       — Ладно, спасибо. Не знаю, что на тебя нашло, но спасибо. Можешь идти, если у тебя всё, а я спать, — Зеницу опять зевает.       Иноске хмурится:       — Нет, не всё.       — А что ещё?       — Я тебе тут!.. Купил это, сам! А ты меня спроваживаешь, я же помириться пытаюсь!       — Да помирились уже, забылись, расслабься, — Зеницу тянет уголки губ в вымученной улыбке и просто мечтает, чтобы Иноске уже свалил, а он мог вдоволь проораться в подушку о том, как много для него значит на самом деле этот его жест.       Чего он не ожидает, так это внезапного тепла на своих губах. Он всего на мгновение прикрыл воспалённые глаза, и вдруг сильные пальцы вцепились в его плечи, лишая возможности отпрянуть, а губы накрыли чужие — сухие, неумелые, торопливые. Иноске взволнованно тычется, не зная, что делать, стукается зубами о зубы Зеницу и испуганно отшатывается, не встретив ответ. У Зеницу сердце колотится в рёбра, ладони вспотели и щёки полыхают.       — Что это было…       — Я… я думал… — Иноске растерянно пятится, ударяется об угол стола и чуть не сшибает стул, хлопает травяного цвета глазищами в панике.       — Эй, погоди, — Зеницу тянется навстречу гладит по плечу, — я конечно охуел, но ты не нервничай так, окей? Понять только не могу, что за муха тебя укусила.       — Я не знаю… Мне Незуко сказала…       — Вот чёрт, везде она, — Зеницу стонет в отчаянии, — какие у неё сомнительные способы заставить помириться. Иноске, если я читаю про геев это не значит, что я-       — Ты мне нравишься!       Зеницу остолбенел.       — Ч-что ты сказал?       Сердце застряло в горле, и Зеницу давится своими же словами, нервы крутят желудок. Он не знает, паниковать или радоваться, не понимает, что вообще происходит. Иноске так тупо решил помириться? Он серьёзно? Или шутит? Какого хрена вообще. Хотя вовсе и не похоже, что Иноске шутит и сейчас рассмеётся ему в лицо «ха, ты повёлся!», пыхтит так, что аж пар из ушей валит, щёки и шея покрылись пятнами — этот придурок даже краснеть нормально не умеет.       — Ты оглох, что ли, ты слышал, что я сказал, — ворчит Иноске, дуясь, ведёт плечом и хмурится в окно напротив, — ты мне нравишься, Агацума. Так расслышал?       — Ты что же, всерьёз это? Что тебе там Незуко наплела? — Зеницу хмурится.       — Сказала, что я идиот, — Иноске недовольно складывает руки на груди, — не будь она девчонкой, она б у меня получила.       Зеницу нервно хихикает. Придётся потом уточнять у Незуко обстоятельства произошедшего, но это уже дело десятое: сейчас он хватает Иноске за толстовку и тянет к себе. Тот мягко падает в объятия, и Зеницу целует обветренные губы нежно, осторожно, и, наверное, тоже несколько неумело. Проводит по чужим губам мокрым языком — давно мечтал это сделать, ведь от бальзама он всё отказывается и ходит с пустыней Сахара на губах. Гладит успокаивающе по волосам, а у Иноске даже кожа головы горит, он так забавно смущается, сильнее, чем сам Зеницу. Это греет сердце. Такое нельзя подделать.       Иноске жалобно цепляется за края пижамной рубашки Зеницу и неловко пытается отвечать. Ничего у него не получается сделать правильно, целуется просто ужасно, думает Зеницу, но это ничего. У них впереди ещё целый день на обучение. А дальше — хочется верить — целая вечность вместе.