Сатору Годжо-сан

Нанами сказал что Годжо использует свою силу для самоудовлетворения. ТАК ВОТ Только представьте как Годжо вжимает вас в кровать своей бесконечностью, достаточно чтобы не иметь возможности пошевелиться, но не достаточно чтоб это было болезненно. Вы не можете его коснуться, а вот он вас — вполне. И ему это нравится Нравится ощущать себя сильнее вас, нравится то как вы перед ним кажетесь бабочкой, зажатой между стёклами, раскрытой и беспомощной. Ему срывает тормоза когда он видит что вам это нравится тоже. Под его коленями прогибается матрас, грудью вы чувствуете тяжесть его тела — но этого мало, между вами пространство, голая кожа едва ощущает исходящий от его тела жар и это до мерзости забавно. Казалось бы вот он, Сатору Годжо, прямо над вами, но вы даже коснуться его не можете, пока он играется, ведёт руками вдоль выемки между грудью вплоть до пупка. Дразнит. Противный, вечно болтливый сейчас он молчит, иногда хихикая с вашего недовольного выражения лица. Чертов садист.

***

Вокруг Сугуру всегда крутятся люди: бабушка, желающая найти дорогу; какой-то старик, которому нужна помощь с увесистой коробкой; Годжо Сатору которому нечем заняться и куча молодых девушек впридачу. Из-за формы глаз всегда кажется будто его взгляд улыбающийся, снисходительный, более добрый чем у шумного голубоглазого друга. Лисья морда. Только так ты можешь описать Гето. Он может улыбаться, по-джентельменски подавая тебе плечо, пока вы возвращаетесь в общежитие колледжа, придержать дверь чтобы ты могла свободно войти, и даже снять с тебя обувь. Чтобы в следующее мгновение крепко держать твои запястья одной рукой, выводя пальцами ему одному понятные узоры на твоих рёбрах. Он знает — ты не против такого обращения с собой. В начале ваших отношений он был мягким, осторожным, но лишь потому что боялся навредить тебе, испугать тем, чего ему хочется на самом деле. Сейчас его грудь медленно вздымается, пока он в деталях рассказывает как сильно хотел растолкать толпу девчонок окружавшую их с Сатору на улице, как хотелось вырвать глаза тому парню, что пытался спросить твой номер. Его рука ползет выше, он расстёгивает пуговицы твоей рубашки снизу вверх, нависает, давит на шею широкой ладонью — прикосновение не пугает, даже не затрудняет дыхание, но есть в этом что-то отчаянно обжигающее, полюбовно-интимное для вас обоих. Он всегда держит лицо на людях — ты не хочешь показывать ваши отношения на публике, и он это уважает. Лёгкие прикосновения к оголенной коже рук, когда он передает тебе свою тетрадь, крепкая рука которая придерживает тебя пока он вытирает с доски то к чему тебе сложно дотянуться, едва уловимое касание губ к губам за углом кабинета. Ты копишь в душе каждую эту мелочь, смотря на парня, кажется, слишком влюбленно. Так и сейчас — он жмёт тебя в стену своим телом, тянет за шею для очередного поцелуя, и ты податливо перетекаешь в его руки, под власть его решений. Он горячий — ему всегда жарко, в отличие от тебя и кажется что вместе с поцелуями он отдает кусочек этого «всегда жарко» тебе, почти урча от удовольствия. Он любит всё в тебе — и обязательно об этом скажет, достаточно громко чтобы отозвалось эхом в твоей голове, но слишком тихо чтобы вас хоть кто-то услышал. Дразнит — и ты терпишь. Ты знаешь, что награда того стоит. Может быть Сугуру не из тех, кто на каждом шагу кричит «я люблю тебя» но у него феноменальная память, и он использует ее на тебе по полной. Он изводит до тихого скулежа, используя каждую твою эрогенную зону, будто перебирая клавиши в нужном порядке, добиваясь мелодии твоих стонов. Тебе приходится помогать ему, когда руки отпускают — потому что это ты тот человек, что первым делом тянется к его волосам, распускает их, едва оттягивая у основания. Сугуру любит слушать тебя, чувствовать как ты сжимаешься, вбивать в тебя лишь одно слово — «моё». И ты не возражаешь, подставляешься больше, жмёшься ближе. Он не отпустит тебя, пока не будет уверен что выполнил свою задумку, что убедил тебя — действиями и собственным телом, — что твоя душа всецело принадлежит ему не смотря ни на что, как и его уже давно принадлежит тебе.

***

Тоджи большой. И это касается не только габаритов тела. Нет, безусловно, твое тело в соотношении с его, больше напоминает соотношение холодильника в магазинах и домашнего мини бара. И эта его ужасная привычка надевать облегающие вещи на тренировку… порой ты даже интересуешься что именно он тренирует — свои мышцы или твое терпение. У него большие руки, почти вдвое больше твоих. Одно его бедро в обхвате сравнимо с твоей талией. Тоджи — массивный мужчина во всех смыслах. И о боже, как сильно тебе сносит крышу когда он хвалит тебя подрагивающим голосом, откидывает голову назад, с таким огромным усилием разводя ноги шире. Он сжимает и разжимает кулаки, сминая простынь, улыбается — привычно для себя, одной стороной губ, — даже пытается пошутить что-то о том, что тебе приходится использовать две руки, чтобы обхватить его полностью, но давится на полуслове когда ты демонстративно целуешь головку, проводишь языком по всей длине, и смотришь на него взглядом который говорит только одно. Сейчас кто-то допиздится. Хотя это редкость, когда он отдает инициативу в твои руки, такая же как его нежность. Он старается — его прошлое не располагает к милостям, огрубевшая кожа на руках яркое тому подтверждение, — и ты это знаешь, ты это ценишь, целуя костяшки по очереди, давно покрывшиеся шрамами. Все его тело покрыто ими, и ты любишь каждый из них. Длинный и прямой под ребрами с левой стороны, шрам от ожога на правом плече. Ты помнишь каждый из них, касаешься их кончиками пальцев или губами будто бы боясь что Фушигуро рассыпется на мелкие осколки. Он не фарфоровый, но и как оказалось не железный — мужчина плавится под твоей любовью, растекается огромной тушей по кровати, смотрит влюбленно, как будто внутри тебя спрятано все чем он так сильно дорожит. Только это не мешает ему нагибать тебя везде и в любое время. Ты завтракаешь? Ничего, значит можешь использовать его член как стул. Ты занимаешься уборкой? Как удобно что ты как раз заканчиваешь протирать стол, лежать тебе на чистом. Вы решили выбраться в ресторан? Как приятно разложить тебя на диванчике в вип комнате. От него всегда пахнет сигаретами и черным шоколадом, он обожает когда твой носик проходится по его шее втягивая запах, и ты знаешь — за его тихим низким голосом скрываются две фразы: «боже, как я люблю тебя» и «Господи, как я хочу тебя» и он неимоверно рад когда видит в твоих глазах те же чувства. Он прекрасно знает, что его работа означает появление шанса однажды не вернуться домой, к тебе, именно поэтому Тоджи обещал себе не сдерживать ни себя, ни тебя. В мире где ничего не принадлежало ему, ты — единственное что он никогда не отпустит.

***

Мне всегда было интересно что чувствует Сукуна во время секса. Четыре руки — так удобно чтобы держать партнёра, помогать себе. Какие ощущения, когда рот помещённый на руку занят твоим ртом, пока его губы оставляют красные пятна от укусов и засосов на твоей шее. Удвоенные не только части тела, но и ощущения от твоего тела. Неизвестно кто кем играется: он тобою — с пальцами внутри тебя, облизывающий соски ртом на руке, пока твой рот занят его основными губами, сплетением языков, ловя каждый стон и подавляя собственным рычанием; или ты им — то как ты посасываешь его татуированный язык заставляет руки держащие твои бедра сжиматься сильнее, едва ощутимо подрагивать от того как сильно он хочет оказаться внутри тебя, и ты седлаешь его беря глубоко, полностью, и его затягивает без остатка. Он обожает то как ты вылизываешь его рот, переплетая языки, обводя кончиком клыки которые пугают всех кроме тебя. Его сводит с ума как ты жмешься ближе, берешь больше, разваливаешься на части — и это из-за него, для него. Ему нужно убеждение что твои душа и тело принадлежат ему, и если тело он может сделать своим и сам, то твоя душа ему не доступна, поэтому он хочет слышать — чувствовать, — как сильно ты нуждаешься в нем, как сильно ты любишь его, как он тебе дорог. Король проклятий — прозвище ужасно одинокого создания, и только поглощая тебя без остатка он чувствует себя целым, он чувствует себя живым и это все что ему нужно. Единственная смертная которая может сделать проклятие человечнее — и вся принадлежит ему.