Накануне

      Утро тёплое золотистое мягкими шагами пробралось в дом, невесомо коснулось щеки, пощекотало кончик носа, скользнуло по закрытым векам. Он отмахнулся, перевернулся на другой бок, но уснуть обратно не вышло. За забором, на улице прогромыхала телега, следом с визгом и криками пробежали дети, окончательно уничтожая остатки дрёмы.       Он откинул тонкое шерстяное одеяло, сел. Слабый ветерок чуть колыхал занавески и шевелил бахрому пёстрого тканого ковра на стене. Он оделся, повязал пояс с чёрно-оранжевыми полосками – цветами Ишвары.       Ступая по лохматым от времени циновкам, заглянул в соседнюю комнату. Брата не было. Кровать аккуратно застелена, на столе напротив – хаос из бумаг с записями и рисунками. Он хмуро посмотрел на круг с вписанными в него символами. Будь на месте брата кто-нибудь другой...       ***       Под тростниковым навесом во дворе дымила печь, мать рядом мыла посуду в глубоком медном тазу. Сухая, с седыми волосами, убранными под красный платок, в цвет потускневших глаз. За последние дни, ему показалось, что она состарилась на несколько лет.       Она коротко приветствовала его и, обтерев руки о передник, поспешила поставить на стол блюдо ещё горячих пита с фалафелем и овощами, кунжутовый соус, миску с вяленым инжиром и глиняный чайник с караком. Аппетита не было, но дабы не обижать мать, он обмакнул одну пита в плошку с соусом, откусил и проглотил, почти не чувствуя вкуса.       - Где ага?       - Встал ни свет, ни заря, собрал свои книжки и ушёл.       После отца старший брат считался следующим по рангу мужчиной в семье, и невольно матери приходилось считаться с его странным увлечением. Он, в отличие от родителей, открыто осуждал увлечения брата, но тот ответ только улыбался и с загадочным видом говорил, что всему своё время.       Сахара или мёда, чтобы добавить в карак, не было. Они кончились ещё, когда только всё началось. Неизвестно, как скоро появятся проблемы с другими продуктами, возможно, стоило бы более экономно расходовать еду.       - Вы с отцом подумали над моим предложением?       Мать поджала губы. Она всегда так делала, когда была не согласна с чем-то, потому ответ был ясен заранее.       - Мы не можем бросить дом и хозяйство.       - Ты же понимаешь, что рано или поздно всё доберётся и сюда?       - Пока ведь не добралось.       «Пока ведь не добралось» - вот и весь аргумент. У брата были его мутные дела, а мать с отцом успокаивали себя тем, что они находятся в относительной безопасности. Но сколько это «пока» ещё продлится?       - Отнесёшь брату поесть? Он так спешил, что даже не позавтракал.       - Хорошо.       Придётся сделать крюк через рыночную площадь, но это ничего. Возможно, брат лучше подумал над вчерашним предложением и вдвоём им удастся убедить родителей.       ***       Приветствуя знакомых, он шёл через лабиринт тесных улочек и проулков, зажатых между заборами и стенами домов с узкими окнами. На открытом пространстве солнце уже начинало потихоньку припекать, но в синеватых тенях ещё ощущались следы ночной прохлады.       У ворот с чёрно-оранжевым орнаментом, в сени рожкового дерева пара стариков играла в бадхару. Ещё несколько наблюдало, подсказывая ходы то одной, то другой стороне. Игроки дрожащими пальцами и концами посохов передвигали разноцветные камни по расчерченным на земле полям, совершая «посев» и «захват». Худой мужчина, во взмокшей на спине тунике, толкал перед собой тачку полную медовых дынь. Женщины с корзинами шли в сторону рынка. Пара мальчишек с гиканьем дрались на палках, рискуя заехать друг дружке в глаз. Стайка ребят постарше с книгами и тетрадями под мышками спешила на утренние занятия в школу при храме.       Всё было так обыденно, будто вокруг никто не ведал, что творится на западе. Его охватило странное чувство нереальности происходящего. Он словно бы грезил наяву. Казалось, что на этих улицах сохранился законсервированный фрагмент того, старого времени.       Дома расступились, и вместе с ними исчезло наваждение. Рыночная площадь с готовностью приняла его в свои шумные и жаркие объятия. От мелькания лиц рябило в глазах, голоса сплелись в тугой клубок, что невозможно было выцепить отельного слова, а из ближайшей матамун так пахло бараниной, тушеной с пустынной полынью и зирой, что сводило желудок.       Он, аккуратно прижимая к груди завёрнутые в чистую тряпицу пита, протискивался между людьми. Высокий рост и широкие плечи затрудняли ему путь, в отличие чумазых ребятишек, подобно мелкой рыбёшке проскальзывающих в потоке людей.       Рынок благоухал той несусветной смесью различных ароматов и вони, которая встречалась только здесь. Можно было с закрытыми глазами пройти через торговые ряды и без ошибки сказать, в каком сейчас оказался. Зелёный одновременно сладко пах забродившими фруктами и кисло – порченными овощами. Мясной – кровью, дымом и базиликом. Красильный и Суконный ряды имели резкий запах пережжённых абрикосовых косточек, которые использовали для получения чёрного красителя. После Пряного начинало ломить виски и свербеть в носу. Кожевенный разил навозом и горечью отвара из скорлупы грецких орехов.       Он потолкался среди покупателей, поинтересовался ценами на свежий привоз – оказалось, что стоимость резко подскочила из-за проблем с транспортом – и, вырвавшись, наконец, из цепких рук рынка, нырнул в переулок. Шум за спиной вскоре стих и его вновь окружила размеренная жизнь тихих улочек.       Дом с тёмными резными воротами он нашёл без труда. Солнце стремилось в зенит, раскаляя воздух всё больше, но маленький дворик был спрятан от злых лучей под раскидистой кроной старого сикомора. Пятнистая тень листвы ложилась на серо-желтую землю, белые стены жилого дома и на лица людей, расположившихся рядом с толстым бугристым стволом.       Их было семеро – совсем юные, вчерашние мальчишки и уже взрослые мужчины. Все, как один, они обратили взоры к восьмому, который вещал о чём-то. Брат так увлёкся, что даже не обратил на него внимания.       - … система не терпит перекосов. Во всех своих состояниях она всегда будет стремиться к равновесию. Потому, забирая определённое количество, мы должны вернуть взамен что-то равнозначное… - он осёкся, заметив, наконец, его. – Аакхун! Я рад, что ты пришёл, присоединяйся к нам.       Он покачал головой. Брат стал сам не свой после того как погрузился в изучение алхимии. Она отравила его. Алхимия пыталась заглянуть за край и посягнуть на то, что ведомо только Ишваре. Настоятель назвал бы это ересью. Занимайся брат в одиночку – ничего, но он искал учеников, пытаясь распространить полученные знания. Всё это неправильно.       - Аумун беспокоится, просила передать тебе. – он протянул свёрток.       - Благодарю. – улыбнулся брат, блеснув стёклами очков.       - У тебя готов ответ на мой вчерашний вопрос?       - Давай поговорим об этом вечером.       Вечером, так вечером. Он коротко попрощался и поспешил покинуть двор. Может быть, Ишвара посылает ему испытание и потому не отвечает на молитвы? Но он всего лишь человек и за собственными грехами и слабостями не видит правильного пути. Что ему делать? Как поступить с братом?       ***       Площадь перед храмом обычно пустовала. Раскалённое добела солнца прогревало камень стен и пыльную землю, гоня всё живое прочь. Жизнь кипела только ранним утром и на закате. Из своих убежищ выбирались нищие, чтобы просить милостыню на широких ступенях дома Ишвары, прихожане шли на молитву, гомонящие школьники бежали на занятия или наоборот с них, торопясь домой.       Но в последние дни здесь было не протолкнуться. Повозки, купола шатров из небелёного полотна, чёрные язвы потухших костров, худые лохматые собаки, путающиеся под ногами дети, мычание коров и блеяние коз. От всей этой оравы разило нутовой похлёбкой, кислятиной немытых тел и нечистотами.       Беженцы.       Они появились не разом, а просачивались в город понемногу, в течение последних двух недель. Часть осталась на окраинах, в предместьях, где вырос небольшой городок. Именно беженцы привели за собой тень неумолимо надвигающейся беды. Одни говорили о ней громко, пытаясь предупредить, как можно больше людей. Другие с окаменевшими лицами замкнулись в собственном горе и страхе. До прибытия первых беглецов события на западе даже ему казались ненастоящими и нереальными. Будто это была чья-то не слишком удачная шутка. Хотя и сейчас находились те, кто не верил до конца в происходящее. Отрицая, они словно отгораживались, прятались от случившегося, но с тем же успехом можно было пытаться укрыться от песчаной бури за листом бумаги.       Внутри храма в дымке курящихся благовоний было множество людей. Многие молились – их негромкие голоса шелестели сухой листвой, отражаясь от сводов. Кто-то плакал, но тихо и осторожно, будто боясь прогневать сурового Ишвару слезами. Некоторые замерли, застыв молчаливыми изваяниями.       Он осторожно ступал между сидящих на застеленном циновками полу прихожан. Старики, женщины с маленькими детьми и грудными младенцами, немногочисленные мужчины. Большую часть он видел впервые – это, наверняка, были обитатели стихийного лагеря рядом с храмом.       Настоятель молился перед алтарём, перебирая узловатыми пальцами чётки, в которых чёрный оникс чередовался с огненным опалом. Глубокая тьма оникса поглощала свет, а опал напротив вспыхивал сотнями искр, словно в каждой бусине рдело по частичке пламенного духа Ишвары.       Стараясь не тревожить никого, он присоединился к остальным послушникам и монахам. Чётки в их руках были проще - гагат и яшма, а то вовсе крашенная кость. Он извлёк из кармана свои из окаменелого дерева - подарок брата, который тот привёз с юга области. Там, по его словам, раскопали целый каменный лес. Мёртвый лес. Но бусины впитали тепло ладоней и, если бы не тяжесть, можно было принять их за живое дерево.       Ишвара жестокий и безжалостный, как земли, что он защищает. Холодный и мрачный подобно здешним ночам. С пылающей ослепительной душой, словно полдень среди серых безжизненных скал. Чёрная бусина щёлкнула об дымчато-оранжевую. Ветер несёт с запада невидимые семена ужаса и те пытаются укорениться и прорасти в душе. Нет, не будет этого. Ржавого цвета бусина с темными прожилками стукнула о чёрную с пёстрым красноватым боком. Он смалодушничал вчера, когда решил бежать. Да простит Ишвара своего неразумного сына.       ***       Задний двор под навесом из сушеного тростника использовался для тренировок. Один из послушников окунал веник в ведро и разбрызгивал воду, прибивая пыль. Другой рассыпал сиреневатый порошок из сушеной полыни. Та была хороша не только как приправа к мясу, а так же очищала и выводила дурное. Голос Ишвары должен быть крепок не только верой и духом, но и телом. Пламенная душа бога испепелит слабака, подобно безжалостному солнцу над головой.       Настоятель выбрал его для первого поединка. Он поклонился своему противнику и встал в стойку. Противник зеркально повторил его действия и, когда прозвучала команда, первым кинулся в бой. Он поднырнул под его руку, заходя за спину. Тело двигалось само собой – сказывались годы тренировок. Он атаковал, уворачивался, блокировал, но разум его был не здесь.       Он останется и будет сражаться пока не испустит дух, став частью огня Ишвары. Он его оружие и должен защищать слабых, как сам Ишвара подобно строгому отцу защищает своих детей. Родители и брат не воины – их нужно переправить в безопасное место. Куда? На север и запад путь отрезан, Аэруго на юге закрыл границы. Остаются только безжалостные пески Восточной пустыни и белые кости руин Ксеркса. И далёкий таинственный Ксинг.       Сокрушительный удар прервал его размышления.       - Хватит! – раздался голос настоятеля.       Он тряхнул головой, разгоняя цветные круги перед глазами, и поднялся на ноги. Его противник поклонился, обозначая, что поединок завершён.       - Ты! – настоятель указал на него. – Ты не здесь. Я отстраняю тебя до тех пор, пока не приведёшь мысли в порядок.       Краткая ослепительная вспышка гнева была тут же задушена в зародыше. Настоятель прав. Контроль – вот одна из главных догм. Дух и плоть связаны между собой. Отвлечешься и расслабишься в одном – пострадает другое. Но как можно не думать о том, что нависло над ними всеми подобно остро наточенному мечу?       ***       В основном зале храма ещё оставалось достаточное количество человек в основном из числа беженцев. Солнце уже поднялось в зенит, и сквозь плоскую крышу ощущался его жар. Дым благовоний стелился подобно полотнам тончайшей ткани. Огни свечей сверкали сквозь него драгоценными камнями. Он опустился на циновку рядом со старухой – голова склонена, губы шевелятся, произнося неслышные молитвы.       Ему бы тоже помолиться, но слова не шли. Разбитая скула пылала. Он должен держать эмоции и тело в узде, особенно, когда сражается. Кем бы ни был его противник. Ветры запада несут с собой привкус стали и пороха, но он не боится.       «Боишься» - шепнул кто-то невидимый на ухо.       «Боюсь» - легко согласился он. – «Ишвара, я боюсь. Но прежде чем осуждать, загляни в моё сердце – это страх не за себя, а за тех, кого я люблю»       Когда гром и пламя докатятся до города, он будет готов. И ему будет проще биться, если все кто ему дорог уедут. Куда-нибудь туда, где цепкие пальцы смерти не достанут их. Если подумать, даже развалины древнего Ксеркса не такой уж ужасный вариант.       - Это бойня! Уничтожение! Мой сын! Мой мальчик! Где он? – он вместе с соседкой обернулся на крики.       Молодая женщина билась в истерике, ещё несколько пытались успокоить её, но она вырывалась из рук – глаза совершенно безумны и пусты, без единой слезинки. К ней подбежал один из братьев, со словами молитвы. Возложил ладони ей на голову и спустя пару минут, женщина, наконец, замолкла, обмякнув.       - У них не только орудия и пули. С ними прибыло кое-что похуже. – глухим голосом заговорила вдруг старуха рядом. – Они зовут их государственными алхимиками, но разве же человек способен на такое? Я видела, как один щелчком пальцев испепелил множество людей. Они изжарились заживо, прогорев до самых костей. Нет, это не люди. Это демоны, натянувшие на себя человеческую кожу.       Бог один и это Ишвара. Он свет и тьма, жар и холод, жизнь и смерть, созидание и разрушение. Алхимия бросила вызов богу, посягнула на саму суть. Но это лишь видимость, нельзя играть его инструментами и оружием. Бог создал жизнь во всём её многообразии. Алхимия лишь притворяется им и порождает чудовищ, способных только на уничтожение. Он закрыл глаза.       «Ишвара, прошу, направь мою руку, дай мне сил и твёрдости духа»       ***       С наступлением темноты над воротами домов, храмов и других зданий зажигали фонари. Совсем простые, железные, со вставками из слюды, а то и вовсе без неё. Либо изящные, золоченые или серебрёные, с цветными стеклами. Окружающее вспыхивало красными, зелёными, синими, жёлтыми цветами.       Пузатый округлый фонарь у их дома был изготовлен из толстой бумаги, пропитанной каким-то негорючим составом. Брат купил его у купцов из Ксинга, которые заезжали на ежегодную большую ярмарку прошлой весной. Старый фонарь – выкрашенный в синий, с толстым волнистым стеклом, стоял теперь посреди стола. Компанию ему составляли чайник, кружки и тарелка инжира с финиками.       Бархатистые сумерки ещё хранили тепло, как остывающие угли в печи. Родители пили традиционный вечерний карак, в котором молока было больше чем чайного листа. Пели невидимые цикады, в стекло фонаря бились белые мотыльки.       - Ага ещё не вернулся?       - Вернулся. Он на крыше.       - На крыше? – что за странное место.       По приставной лестнице он поднялся на плоскую крышу дома. Здесь, распространяя густой сладкий запах, сушились инжир, абрикосы и финики. Во всё более сгущающейся тьме он видел лишь силуэт. Брат сидел на свободном пятачке, спиной к нему.       - Здравствуй снова, младший брат. – в его голосе слышалась улыбка.       - Ты подумал…       - Да, но боюсь, что мой ответ тебя разочарует.       Он почему-то и не ждал другого.       - Твоя алхимия свела тебя с ума. Прежде чем продолжать заниматься ею поговори с беженцами – они расскажут, какие блага она принесла им.       - Любое начинание можно обратить во зло. Но послушай. Я на пороге открытия чего-то важного. Осталось протянуть руку – и оно моё!       - Очнись! Нам нужно уезжать, а не заниматься богопротивной наукой или сидеть тут в надежде, что нас не заметят, когда явятся убивать!       Он должен быть сдержанным. Не должен злиться, но на короткое мгновение ему очень захотелось схватить брата за плечи и хорошенько встряхнуть. Он сделал глубокий вдох, остужая пламя гнева. Слишком сильный огонь может обжечь не только окружающих, но и тебя самого.       - Не сердись на меня, младший братец. – брат звучал чуть виновато и печально.       С тихим шорохом он поднялся на ноги и приблизился.       - Дай, мне ещё один день и, обещаю, мы уедем вместе с аабу и аумун. Один из моих знакомых собирается пробираться в Аэруго.       - Границы закрыты.       - Есть и другие пути. Сабаха, младший братец.       Брат напоследок похлопал его по плечу и спустился с крыши. Ещё один день. Не будет ли слишком поздно? Он посмотрел наверх, где через чёрное небо текла серебряная река Птичьего пути. Воин замахнулся мечом, Вор притаился среди россыпи гранатовых звёзд, Змей свернулся в кольцо вокруг Колодца. В хвосте Малой Лисицы сияла путеводная Джанану. На востоке из-за гор выглядывал Охотник, вечно бегущий от Скорпиона. Он взглянул на запад и замер. Закат давно отгорел, но на горизонте пылало оранжевое зарево, расцветая то там, то здесь более яркими вспышками. Внезапно налетел ветер, и ему показалось, что тот пахнет гарью и жжённой плотью.       Война.       Она подобралась к самому порогу неумолимая и неотвратимая. Сколько времени понадобится, чтобы добраться до их города и растерзать его огнём и сталью? Родители и брат должны покинуть его до того, как это случится. А он будет сражаться с бледными демонами, что явились без спросу на его родину. Это земля его народа и его бога. И да поможет ему Ишвара на праведном пути.