Глазурь лилий

иногда дни казались пестрыми, раздражающими, словно всплеск цвета шелковиц: испещренными мелкими, дотошными занятиями в торговой гильдии. иногда текли тихо, размеренно, как цинь синь: проведенные под сенью деревьев с томом очередного рыцарского романа. а были дни — глазурь лилий, когда он встречался с Чунь Юнем. Синцю радовали эти встречи. они — глоток морозного воздуха, инеем скользящим по легким — позволяли забыться, кто ты, что должен делать, как себя держать; позволяли расслабиться и не соответствовать чьим-то ожиданиям. рядом с невозмутимым, наивным Чунь Юнем можно было разойтись вволю, не держать инфантильные мечты о рыцарстве, романтичном будущем, где он бросает дело семьи и пускается в странствие по всему Тейвату. атмосфера, царившая в прогулках с экзорцистом, и Синцю делали слегка наивным. верящим, что все возможно. часто, вернувшись домой, где все напоминало о тяжком бремени, давило обязательствами, становилось трудно вдохнуть — и тогда Синцю мечтал прекратить эти встречи, лишь бы не знать о другой стороне жизни, лишь бы сгладить этот пугающий контраст. так не должно было быть. но что-то удерживало — толкало в спину, подгоняя на очередной променаж. и ночью глазурная лилия, распускаясь, источала мягкий, манящий свет. иногда что-то случалось: Чунь Юнь приходил раскрасневшийся, заливающийся громким смехом — и, кажется, ничего его не стесняло: улыбнется ярко прохожему, подурачится с детьми, играющими в тени прилавков, примет участие в соревновании по поеданию заоблачного перчика — да еще и выиграет. когда друг становился таким открытым, искренним, Синцю чувствовал, как внутри что-то растет, поднимается из самого нутра — и золотыми лепестками расцветал фейерверк, и закрадывались мысли, что все идет так правильно, и что так ощущается свобода. такие моменты хотелось запереть в банку, запрятать глубоко и сторожить, как зеницу ока. *** вскоре у Фэйюнь возникли проблемы с поставками, и юноша оказался втянут в семейный бизнес куда сильнее, чем хотел бы. встречи с Чунь Юнем становились все короче, изредка сменяясь на получасовые перерывы с книжкой — экзорцист, лишенный большей части придуманной информации о возможных призраках и демонах, прочесывал весь Ли Юэ. тот день выдался особенно удачным: Синцю, спихнув всю бухгалтерию на возмущенных помощников и улизнув тенью из гильдии, поспешил к Ваншу, где от своих странствий решил отдохнуть Чунь Юнь; ненадолго — вечер, два, а потом вновь пуститься в поиск паранормального. метнув раздраженный взгляд на кусты шелковиц, напоминающих о доме, мечник опустился за бамбуковый столик и сделал заказ. — одну лапшу с заоблачным перчиком, без моркови, и одну не острую, и ее не подогревайте, пожалуйста. он помнил, как Чунь Юнь неохотно, но рассказывал, что чувствует недомогание от повышения температуры — большее выпытать не удалось. теплое солнце медленно угасало за горизонтом, озолачивая площадь перед постоялым двором; посетителей было немного, и поблизости компанию Синцю составляла лишь небольшая музыкальная труппа, что готовилась к выступлению. воздух сгустился коктейлем чего-то цветочного, приторно-пряного, щекоча ноздри. парень лениво повел носом в сторону запаха, жмуря глаза от удовольствия — и дернулся, почувствовав, как что-то холодное мазнуло по щеке. смахнув нерастаявшую снежинку, Синцю бросил: — Юнь-Юнь, как проходят твои странствия? — голоден, как гончая разрыва, — экзорцист устало приземлился на стул, вздохнул, и, виновато улыбаясь, продолжил — прости, Синцю, что так встречаю. — предположу, что экспедиция не выдалась успешной? девушка, поклонившись, поставила две миски с лапшой и удалилась. — ты прав. — Чунь Юнь задумчиво покрутил палочкой. — ничего там не было, никакой подозрительной активности. только время зря потерял… — мой дорогой друг, то, что ты никого не нашел — уже прекрасно: либо там никого и не было, либо ты изгнал духов своим появлением. в любом случае результат того стоил: ты убедился, что люди могут проходить это место, не подвергая себя опасности. помолчав некоторое время, парень, помрачнев на долю мгновения, кивает: — конечно… я повел себя эгоистично. мои желания не стоят угрозы человеческой жизни. Чунь Юнь клацнул палочками, с силой вонзая их в лапшу, и с оглушительной скоростью принялся за еду. Синцю уткнулся в тарелку, сдул налипшие кристаллики льда, и вдруг почувствовал себя неотесанным болваном: сам каждую встречу изливается рыцарскими мечтами, да так, что ни слово не вставить. чувства Чунь Юня понятны — как не испытывать досады от того, что будучи экзорцистом, ни разу не то, что ни испытал демонического влияния — даже призрака не увидел? в раздумьях поднес палочки ко рту, прожевал, и что-то обеспокоило на задворках сознания — мысль, надоедливая мушка, метнулась перед глазами, маленькая и проворная. Синцю вздрогнул, поднял глаза на Чунь Юня, застывшего над миской; он осознал, что встревожило: лапша на вкус была холодной и пресной. пальцы разжались — его палочки тихой дробью простучали по столу, и лицо было такое, что вот-вот заплачет: краснеющее, с глазами — хрусталь; парень сжался, уткнулся в ладони, и плечи слегка подрагивали — Синцю, не отдавая себе отчета, мгновенно протянул руки — и тут же отдернул, вспоминая о личных границах. дрожь резко прекратилась: экзорцист обмяк и уронил голову на грудь. преемник торговой гильдии замер: было в его наблюдении что-то неправильное, постыдное, но отвести глаза — предать свою любопытную природу. фигура напротив зашевелилась; лохматая голова медленно приподнялась, и пара кошачих глаз — льды айсбергов — вцепились, встречая взгляд. секунды тишины тянулись клейко, а затем глаза моргнули, и Чунь Юнь несвойственно, хитро улыбнулся краешком рта: — Синцю. звук собственного имени заставил оторопеть, почувствовать, как кровь приливает к щекам — слишком внимательно изучали его вертикальные зрачки, слишком сокровенно было сказано имя, слишком… все — слишком. тусклым желтым зажглись фонари, и труппа забренчала неспешный мотив. — Синцю, пойдем танцевать. — что? — юноша очнулся, спешно провел по лицу, успокаиваясь, очищая разум, оправдывая себя — первый раз наблюдал, не был готов, вот и смущен. — танцевать? Чунь встал резво, потянул на себя; улыбнулся широко, доверительно — и Синцю, пораженный своей реакцией, руки не вырвал. «посмотрю, что будет дальше» — продолжал оправдываться он мысленно. а Чунь аккуратно обхватил в районе талии, провел рукой по кисти, вплетая пальцы, шагнул назад — позволяя вести, контролировать ситуацию, и Синцю — то ли по инерции, все детство обучаемый танцам, то ли по собственному желанию — поддался, провальсировал ровный, идеально вычерченный квадрат, закружил в полуобороте; экзорцист неуклюже провернулся, искристо рассмеялся контрасту их навыка, и Синцю захотелось рассмеяться тоже. все казалось таким неважным, не имеющим никакого значения — ни музыкальная труппа с постояльцами, наблюдающими за ними, ни дела гильдии, ни такая чарующая, скрытая сторона его дорогого друга — и Синцю впервые за долгое время хохотал во все горло. что-то теплое вновь поднималось в его душе, и теперь юноше казалось, что это чувство — пусть и не свобода, но что-то столь же пьянящее.