У подростков не бывает проблем

      Я до сих пор не могу поверить в то, что случилось. Перед глазами всё ещё стоит профессор Дамблдор, предлагающий мне помощь. Он протягивает свою сухую тощую руку, а его добрые глаза светятся привычным огоньком заботы. Чëрт! Передо мной стоял человек, который мог спасти меня, мог помочь мне, но не тем, кого я люблю. Мне хотелось и бежать к нему, и в тоже время стремглав броситься куда подальше. Казалось бы, в тот момент я бы подался его словам, я бы обнял старца и зарыдал бы на его плече, если бы не профессор Снейп. Декан моего факультета тихо вышел из тени. Он был спокоен и уверен в своих действиях, а его голос источал хладнокровную жестокость. Произнесённое его голосом «Авада Кедавра» до сих пор звенело в моих ушах, будто произошедшее в тот день осуществлялось прямо сейчас. Я чувствую подступающие слëзы и тяжело взглатываю ком, застрявший в горле и не позволяющий закричать от своего же бессилия. Из моей грудной клетки вырываются придушенные хрипы, сопровождаемые тихими всхлипами: «Я не хотел, чтобы кто-то умер из-за меня, я не хотел спасать свою жизнь ценой чужой, я просто... Я просто хотел спасти семью, спасти себя...»       Я не замечаю, как начинаю царапать свои же руки, оставляя глубокие кровоточащие раны. Прямо сейчас я наносил себе увечья, надеясь избавиться от наваждения того дня, но это не помогало. Когда я понимаю, что я делаю, а после и вовсе обнаруживаю ссадины, я пугаюсь не из-за нанесённого себе же вреда, а из-за крови. Мне кажется, будто алая жидкость на моих кистях никогда не была моей. Мне кажется, будто это кровь старого профессора (да, я знаю, что после смертельного заклятия на теле не остаётся ран, но в тот момент моё сознание выдавало страшные картины, основной идеей которых было израненное тело директора). Из-за такого морока я вскрикиваю, испуганно пячусь назад, спотыкаюсь об собственную ногу и падаю. Первым делом я ощущаю боль в локте, на который пришёлся весь удар, но если раньше она была сильной и достаточно ощутимой, то прямо сейчас мне было абсолютно плевать на неё. Эта физическая боль никогда не сравнится с моими душевными страданиями.       В голове вертится лишь одна мысль: «Я его убил. Я его убил. Я его убил». Хочется закричать самому себе: «Это был не ты!», хочется заткнуть свою совесть, хочется просто перестать думать об этом, но мысли продолжали крутиться вокруг того дня. Я вскакиваю и бросаюсь прямиком в ванную, смывая «чужую» кровь, а затем застываю, смотря на себя в зеркале. Секундно я вижу за своей спиной профессора Дамблдора, спокойно стоящего и улыбающегося уголками губ, но это видение не наводило на меня умиротворение, наоборот, при одном взгляде на директора становилось не по себе: его кожа была бледнее обычного, голубые глаза стали блëклыми, морщины – более чёткими: на меня смотрел мертвец, но даже так в его взгляде отчётливо читалось сожаление и мягкосердечность. Я оборачиваюсь с криком, случайно задевая и роняя стакан с зубными щётками. Звук упавшего пластикого сосуда и разлетевшихся по полу предметов гигиены вырывает меня из морока.       Я мотаю головой, пытаясь выбросить из воспоминаний образ погибшего волшебника, но перед глазами всё ещё стояло его бледное лицо и его добрые глаза. Я падаю на колени, тщетно пытаясь собрать упавшее своими дрожащими руками, пока не натыкаюсь на отцовскую бритву. В какой-то момент я просто теряю какое-либо самообладание, а дальше всё происходит, будто во сне. Я поднимаю бритву и какое-то время молча смотрю на неё: «Сегодня всё закончится!» Эта мысль уверенно проскакивает в отдалённых уголках моего сознания, пока я не слышу материнский голос: «Драко, ты там? Я слышала странный шум». Думаю, это и спасло меня... Я всё ещё не могу её бросить. Я не могу бросить свою семью.