Игра вслепую, или дубы Шервудского леса

Робин проскользнул между сеновалом и курятником, прикидывая наиболее удобный маршрут к дому Матильды. Конечно, идти в деревню засветло опасно, но выбора не было. К тому же, он все равно мечтал на время сбежать из лагеря, в котором творилось черт знает что. Во время последней вылазки два дня назад Джак подвернула ногу, и как назло всем срочно понадобились именно те травы, которые у нее закончились. Во-первых, Мач решил удивить разбойников очередным кулинарным изыском. Из чего он это готовил, одному богу известно, но в результате маялся животом после снятия пробы с собственной стряпни. Во-вторых, Маленький Джон с Туком на радостях приволокли телегу с дюжиной бочонков свежего эля, половину выпили вдвоем и с похмелья еле ползали по лагерю, поддерживая друг друга, говорили шепотом, и от остальных требовали того же. С телегой они прихватили лошадь — не тащить же эль на себе — вороную фризку-трехлетку, которая теперь паслась на соседней поляне, поскольку все дружно решили вручить ее Робину. Сразу после того, как выяснилось, что кобыла с норовом. В-третьих, Алан накануне попойки умудрился получить от Маленького Джона дубиной по голове. Вместо того чтобы следить, куда тот бьет, он пялился на Марту, сестру Скэтлока, пропустил удар, и теперь валялся с огромной шишкой и стенал на весь лагерь. В-четвертых, Уилл не отходил от Джак, менял ей холодные примочки, взирал влюбленным взглядом и, казалось, еще немного, и начнет петь серенады. Учитывая недавно добытую им лютню, это вполне могло произойти в ближайшее время. На памяти Робина Уилл пел разве что скабрезные куплеты вместе со всеми, после пары кувшинов эля, а для этого не нужны выдающиеся вокальные данные. Но выяснять, обладает Уилл сладкозвучным голосом или нет, он пока был не готов, равно как и выслушивать сочинения о любовных страданиях — со своими бы разобраться. В-пятых, Кэт и Марта всех жалели, болтали без умолку и перемывали кости каждому, начиная с вожака. Матильду Робин заметил издали — знахарка собирала травы в огороде. Услышав короткий свист, она подняла голову, огляделась и помахала рукой, давая понять, что все спокойно. Робин натянул капюшон поглубже и через несколько минут уже сидел на кухне, с кружкой молока в руках.. — Ешь давай, — Матильда поставила на стол плошку с медом, положила теплые лепешки и взъерошила Робину волосы, словно он был не матерым крестоносцем и легендой Англии, а так и остался мальчишкой-шалопаем, таскавшим у нее пироги и печеные яблоки. Впрочем, она так же обращалась со всеми разбойниками, включая Маленького Джона и угрюмого Скэтлока, который от ее заботы краснел, как вареный рак, божился, что больше к ней не пойдет, и каждый раз нарушал слово. — Сегодня мог и не прятаться, — Матильда села напротив и принялась перебирать принесенные с огорода корешки, очищать их от земли и бросать в ведро с водой. — В Ноттингеме же ярмарка скоро, и турнир будет, и состязания лучников, забыл? Все свободные руки на подготовке заняты, даже стража. Приедет принц Джон, и шериф из кожи вон лезет, чтоб угодить ему с развлечениями. — Ну я же не знал, что Вейзи всех припряжет, а осторожность никогда не помешает, — улыбнулся Робин и потянулся за второй лепешкой. Не то чтобы он был голоден, но в доме Матильды просто невозможно отказаться от угощения. — А, вот, Джак передала, — вспомнил он, достал из кармана клочок пергамента и положил на стол. К счастью, знахарка умела читать и писать. — Она ногу подвернула, а у нас там ад и казни египетские. Алан на голову ушибленный, то есть, он и так ушибленный, а сейчас совсем, дубиной, — Робин глотнул молока, вздохнул. — Мач из кустов не вылезает, всех оленей распугал, хорошо, что кроме него никто не успел попробовать чертово варево... Джон с Туком надрались в хлам, у них похмелье, такого даже у меня еще не было, кажется, — он обмакнул остаток лепешки в мед, печально посмотрел на нее и сунул в рот. — Уилл... скоро соловьем запоет, и боюсь, таким, которому медведь на ухо наступил. Кэт с Мартой, конечно, без дела не сидят, но трещат, как сороки. А еще они подарили мне лошадь, — он поднял на Матильду страдальческий взгляд. — Которая так и норовит на ногу наступить и укусить. Нет, она хороша, спору нет, хоть сейчас в королевские конюшни, но почему как злобная, так сразу мне? — Может, мне с тобой пойти? — забеспокоилась Матильда. — Травы отнесу, побуду там, пока Джак не поправится, помогу ей. Робин чуть не подскочил от радости. Просить он не решался, у Матильды и так забот полно, чтобы еще и к ним в лес бегать по малейшему поводу, но раз сама предложила — другое дело. — А больные твои? — на всякий случай уточнил он. — Больных есть на кого оставить, — улыбнулась Матильда. — Племянница помогает, да и не только она. — Я тогда пойду, — Робин залпом допил молоко. — Еще надо успеть кое-куда. На самом деле, он просто хотел пока держаться от лагеря подальше. Вот к ночи Матильда наведет там порядок, тогда и вернется. Робин шел по деревне, уже особо не таясь, правда, держался поближе кустам и сараям. Крестьяне опального сеньора не выдадут, но вдруг нарисуется излишне ретивый стражник, отлынивающий от подготовки к празднику. Зачем его понесло к манору, он не знал — просто ноги сами собой свернули в ту сторону. И вскоре Робин обнаружил, что стоит около ограды. Мелькнула мысль, не заглянуть ли в дом, все равно там сейчас только слуги. Хотя что делать в пустом доме, который сейчас принадлежит не ему? Разве что стащить очередную рубашку... на память. Которая это уже будет, пятая? Робин взъерошил себе волосы, как всегда, когда размышлял о чем-то или заходил в тупик. С Мэриан все было просто, как и с любой девушкой. Его улыбка — открытая, бесшабашная — покорила не одно девичье сердце. Да и ухаживать за женщинами он умел — знал, что подарить, что и как сказать, когда поцеловать, а когда смотреть с видом безнадежно влюбленного. Но как, скажите на милость, ухаживать за мрачным рыцарем, который взглядом способен воду в жару заморозить? Не ромашки же дарить. Ему эти ромашки в такое место засунут, что и Матильда извлекать замучается... И вообще неизвестно, как среагирует этот самый рыцарь на ухаживания. Более того, они ведь враги. Перед мысленным взором всплыли синие глаза, то насмешливые, то ледяные, взлохмаченная ветром темная грива, кривая усмешка, затянутое в черную кожу сильное тело, и Робин тяжело вздохнул. Вот уж воистину, возлюби врага своего. С мужчинами он спал, но это было в Святой земле, после боя, когда в жилах еще кипит безумие битвы, кровавый туман застит глаза, нужно куда-то выплеснуть все, и лучше уж в яростном совокуплении, чем в драке с кем-то из своих. Во времена затишья можно было, конечно, отправиться в веселый квартал и найти женщину, кто-то даже втайне заводил себе постоянных любовниц из сарацинок, но многие предпочитали не рисковать. Быть убитым в борделе — недостойная смерть для крестоносца. К тому же, до веселого квартала добраться надо, а соратники всегда рядом и так же безумны и пьяны от крови. И были еще юные евнухи, искусные в любовных играх, которых привозили воинам Христовым торговцы живым товаром. Вернувшись из Палестины, Робин намеревался жениться на Мэриан, которую с детства прочили ему в невесты. Безумной страсти между ними не было, но он питал к ней самые теплые чувства, и считал, что для брака этого достаточно. Но мудрец, как известно, предполагает, а подлая сволочь, именуемая судьбой, располагает. В родовом поместье он встретил человека, которого последний раз видел много лет назад, и старался не вспоминать, при каких обстоятельствах они расстались. А именно — Гая Гисборна, ныне помощника шерифа. Робин даже ненадолго лишился дара речи. Кого-кого, а бывшего друга детства он здесь встретить никак не ожидал. И ладно бы просто встретить — Гай жил в Локсли на правах хозяина, и крестьяне боялись его, как огня. Правда, надо отдать ему должное, поместье содержалось в образцовом порядке. Первый разговор получился не из приятных, да и потом все складывалось не лучшим образом. Робин неоднократно пытался пересечься с Гаем — во-первых, чувствовал перед ним вину, во-вторых, хотел наладить отношения, ведь их многое связывало. Но каждый раз все скатывалось либо к взаимным изощренным оскорблениям, либо и вовсе к драке. Дальше события завертелись, словно ярмарочное колесо, и вот уже граф Хантингтон, увенчанный славой герой Крестового похода, объявлен вне закона и вынужден скрываться в Шервудском лесу. Вскоре Робин собрал отряд (по мнению шерифа – шайку) из йоменов и стал известен, как Робин Гуд, защитник обиженных, легенда Англии, и так далее, и тому подобное. А помощник шерифа, снова поселившийся в Локсли, за этой самой легендой усиленно гонялся, как правило, безуспешно, хотя несколько раз удача ему ненадолго и улыбалась. Пойманный разбойник благополучно делал ноги не только из темницы, но даже с эшафота, и охота начиналась заново. В какой-то момент Робин понял, что ему доставляет удовольствие это опасное противостояние и, пробираясь в Ноттингем, он подспудно ищет знакомую фигуру в черном, чтобы встретить мрачный взгляд синих глаз, натолкнуться на привычную кривую ухмылку. Несколько раз у него была возможность убить Гая, но он так и не воспользовался случаем, оправдываясь тем, что неизвестно, кто займет его место, а старый враг лучше нового. Робин продолжал ухаживать за Мэриан, правда, уже больше по привычке, поскольку детская влюбленность сменилась братскими чувствами. А еще у нее был свободный доступ в замок, и она добывала для разбойников информацию. Когда же оказалось, что Гай тоже за ней увивается, Робина как пыльным мешком по голове ударили, и несколько дней он ходил хмурый и злой. Затем пришло осознание, что ревнует он вовсе не Мэриан к Гаю, а наоборот. В Найтон-холле Робин теперь появлялся регулярно, чтобы лишний раз увидеть его издали, а разговоры с невестой все чаще сворачивали на ее второго ухажера. Потом открылось, что Мэриан — Ночной Дозорный, и на время они с Гаем объединили усилия, чтобы отвести от нее подозрения и спасти от казни. Правда, спорить, ругаться, сцепляться, как двум бешеным волкам и чуть не поубивать друг друга им это не помешало. Но, несмотря на драки и постоянные препирательства, тот месяц Робин вспоминал как самый счастливый за несколько лет, а уж за минуты, которые они проводили у костра с кружкой эля, готов был полжизни отдать. Однажды, когда от близости Гая голова шла кругом, Робин уговорил его посостязаться в метании ножей, уверенный, что выиграет и придумает, как бы дотронуться, пусть и под видом шутки. Но, к удивлению, проиграл. Оказалось, что с ножами Гай управляется не хуже, чем он сам с луком, и может обставить любого. Хотя прикоснуться все равно удалось — когда проспоривший Робин, переодевшись в женское платье, пригласил того на танец. Не будь рядом разбойников, он бы точно не сдержался и поцеловал Гая, даже рискуя получить в челюсть. Тем вечером они ни разу не подрались и не поругались, зато напились до синих чертей и заснули рядом вповалку. И еще тот случай, когда он был готов запытать Гая насмерть... В ночь покушения на короля Робин ранил одного из убийц, и татуировка в виде волчьей головы клеймом впечаталась в память. Рассеченный шрамом рисунок на руке Гая так потряс его, что он потерял голову от ярости. Это было как нож в сердце, перед глазами висела красная пелена, и лишь благодаря Мачу и Мэриан он не совершил ничего непоправимого. Но стоило Вейзи плеснуть на татуировку кислотой, как Робин едва не взвыл. Казалось, это ему прожигают руку чуть ли не до костей, и даже то, что Гай предатель, отошло на второй план. Когда же выяснилось, что именно он предупредил Ричарда, Робина совсем загрызла совесть, но извиниться возможность так и не представилась. Дальше — больше. Несколько дней назад Мэриан сообщила, что их помолвка расторгнута. Ей сделал предложение граф Фридрих, богатый, красивый, которому благоволит королева-мать, и она согласилась. Все равно лесная жизнь не для нее, а ждать, пока вернется король и восстановит Робина в правах — так можно и до старости в девках просидеть. И вообще, она любит его как брата. На вопрос, а как же Гай, Мэриан вздохнула и заявила, что к нему тоже питает сестринские чувства. Тем более тот ни разу ее толком не поцеловал. Гай, конечно, красив, умен, обходителен, хоть и мрачен, но большую часть времени они разговаривали не о том, как будут жить в Найтоне, сколько у них будет детей и какое ожерелье она наденет на свадьбу, и даже не об оружии и лошадях, а о Робине. При этих словах Мэриан как-то странно на него покосилась, улыбнулась, чмокнула в щеку, пожелала удачи и умчалась пробовать в деле подаренные женихом кинжалы и примерять украшения. Вспомнив об этом разговоре, Робин почесал в затылке. За Мэриан он был рад, а еще больше был рад тому, что предполагаемая свадьба с Гаем не состоится, но ее поведение озадачивало. Еще раз посмотрев на дом, Робин все-таки решил пробраться внутрь и уже на месте определиться, зачем ему туда надо, но тут раздался стук копыт. Он нырнул в кусты и получил удовольствие лицезреть Гая, проезжающего мимо на своем злобном вороном жеребце, который перекусал уже всех ноттингемских конюхов, пару дюжин крестьян и половину прислуги в маноре. И как-то даже Робину перепало. — Интересно, та кобыла, ненароком, не порождение этого монстра? — пробормотал он, провожая Гая взглядом и невольно потирая место старого укуса. Закадычный враг вполне мог устроить ему пакость, подсунув зловредную норовистую тварь. О том, чтобы залезть в дом, теперь можно было забыть, но уходить Робин не собирался. Раз уж Гай здесь, почему бы не последить за ним. В конце концов, за погляд денег не берут. Гай тем временем спешился, бросил поводья слуге, который старался держаться от коня на расстоянии всей длины повода, а сам быстрым шагом направился в дом. Судя по более хмурому, чем обычно, виду, он пребывал не в лучшем настроении. Робин под прикрытием развесистой яблони перебрался через ограду. Тенью проскользнув к дому, ловко забрался на второй этаж, устроился на балке и осторожно заглянул через приоткрытые ставни в хозяйскую спальню. Гай уже был там, стаскивал пыльный дублет и рубаху. Он всегда носил наглухо застегнутую одежду, словно доспех, даже волосы чаще всего перехватывал кожаным шнуром в хвост. Робин всего дважды видел его почти раздетым — один раз в замке, второй здесь же, когда случайно зацепил стрелой в стычке, выяснив таким образом, что помощник шерифа не носит ни кольчугу, ни бригандину. Тогда Робин примчался в манор, даже не заглянув в лагерь, удостоверился, что Гай жив, и проторчал на крыше до рассвета, пока тому промывали и зашивали рану, длинный шрам от которой белел сейчас на левом боку, рядом с крестообразным следом от арбалетного болта. Гай взял со стола бутылку, зубами вытащил пробку, сделал большой глоток прямо из горлышка, развязал стягивающий волосы шнур, тряхнул головой. Щели в ставнях были широкими, и Робин следил за ним голодным взглядом. Сложен Гай был — куда там статуям с Крита. Статуи, конечно, были хороши, особо набожные юные оруженосцы при виде них даже краснели. Хотя что краснеть — и не такое видели, в хамаме все вместе мылись. Но у статуй не было мышц, которые тугими веревками проступали на руках и спине, статуи не двигались по-звериному мягко, обманчиво лениво, не рассыпали по плечам длинные волосы, не слизывали с губ вино... Черт дери, статуи вообще не двигались, ничего не пили, были лысыми (каменная шевелюра — она каменная и есть) и не вызывали никаких ощущений, кроме эстетических! У Робина перехватило дыхание. Хотелось провести ладонью по коже, запустить пальцы в черную гриву, попробовать это самое вино, и совсем не из бутылки. «Твою же мать», — мысленно выругался он, отворачиваясь и прижимаясь затылком к стене. Это было как наваждение, и что делать, Робин не представлял. Хоть и впрямь приходи под окно с ромашками. И скарлетовской лютней. Вдруг мрачные рыцари ведутся на куртуазную поэзию? В исполнении спятивших разбойников. Он снова заглянул в комнату. Гай уже отставил бутылку и надевал чистую рубаху, собираясь, видимо, спускаться вниз. Робин не стал дожидаться, пока тот выйдет, соскользнул на землю и тем же путем, каким пришел, выбрался из манора. Сейчас у него осталась одна мысль — напиться и ни о чем не думать. До Ноттингема часа полтора ходу, как раз успеет проветриться, чтобы на свежую голову накачиваться вином, элем и вообще всем, что горит. — Напиться, да, — бормотал под нос Робин, быстрым шагом направляясь к городу. — Напиться и найти кого-нибудь на ночь. Чтобы забыться. Влюбиться, напиться, забыться... прикоснуться и свихнуться... Тьфу ты, дьявол, в рифму уже заговорил!..

***

Гай отставил бутылку и надел чистую рубаху, заодно удостоверившись, что все его вещи на месте. За полгода исчезло уже четыре рубахи, и перепуганные слуги только руками разводили. И ладно бы брали оружие или еще что-нибудь ценное, но рубашки?.. Он, конечно, заказывал одежду из лучших тканей, не мог отказать себе в таком удовольствии — но ни одна рубаха не стоила и сотой доли того, что можно выручить за кинжалы, стилеты, мечи или метательные ножи, которых по стенам было развешано предостаточно. Оружие Гай тоже предпочитал лучшее. Никаких изукрашенных рукоятей, только рабочие клинки, которые идеально ложатся в руку и которым можно доверить свою жизнь. Имелись, правда, две побрякушки с драгоценными камнями, подаренные принцем Джоном, но даже их неведомый вор оставил, хотя уж за сапфиры можно получить кругленькую сумму у любого еврея-ювелира. В конце концов, Гай забросил попытки разгадать эту загадку и просто заказал новые рубахи, пригрозив слугам поркой, если еще что-то пропадет. Он привалился к стене около окна и какое-то время бесцельно смотрел во двор. День не задался с утра. Шериф с идеей грандиозного праздника в честь сбора урожая, а точнее — в честь принца Джона; подчиненные, под любым предлогом отлынивающие от строительно-подготовительных работ; несколько драк в тавернах — кто-то начал отмечать заранее; горожане с их дурацкими спорами, решение которых Вейзи скинул на Гая под видом того, что и так дел невпроворот; очередная девица, уже третья за последние месяцы, решившая приписать ему отцовство своего отпрыска, и еще куча всяких мелочей привели его в состояние тихого бешенства уже к полудню. Это была уже десятая «мать ребенка помощника шерифа», причем все дети оказывались разных возрастов, и ни один даже отдаленно не напоминал предполагаемого отца. Впрочем, с частью этого безобразия Гай все-таки разобрался. Особо ленивых стражников отправил чистить нужники; драчунов запер в подземелье до окончания ярмарки; часть горожан спровадил разбираться самостоятельно, пригрозив в противном случае штрафами обеим сторонам, а оставшимся с мстительным удовольствием велел приходить после, поскольку их дела такие сложные, что требуется непосредственное участие шерифа. Проблему с девицей решила Мэриан, как раз приехавшая в замок вместе с женихом. Услышав громкий спор на улице, она выглянула из окна и тут же оценила обстановку. Свистнув, чтобы привлечь внимание Гая, Мэриан помахала ему, давая знак отойти подальше, после чего девицу окатило мутной водой, в которой еще неделю назад сдох какой-то букет. Та с визгом отпрыгнула в сторону, младенец у нее на руках проснулся и оказался совсем не грудным, а годовалым, если не старше. Гай благодарно кивнул Мэриан и поспешно ретировался. Первому попавшемуся слуге он поручил пристроить к какой-нибудь работе промокшую горе-мамашу, велев предварительно накормить ее и ребенка. И вот когда Гай решил, что уже все, можно расслабиться и спокойно проверить посты, настроение снова было испорчено — вроде совсем уж мелочью, однако эта мелочь перевесила остальное. Проходя по галерее, он привычно обвел взглядом площадь, и ему показалось, что в толпе мелькнул знакомый силуэт в капюшоне. Вниз Гай почти слетел, но выяснил, что обознался, и на душе стало совсем паршиво. Конечно, будь это Робин, их встреча закончилась бы, как обычно — погоня, ругань, драка разве что не насмерть. Или опальный граф исчезал в лесу, а Гай сообщал шерифу, что снова потерял след. Но хотя бы можно было его увидеть, дотронуться, пусть и в драке. Одно время он думал отправиться в Палестину и отыскать Робина, не вступая в ряды крестоносцев — освобождение гроба Господня его не прельщало. Но обстоятельства вынудили остаться в Англии. Нужно было пристроить сестру, а для этого требовалось получить рыцарские шпоры и найти прибыльное место, собрать ей приданое, пусть и не такое, какое она могла получить, сложись все иначе. Изабелле он, в конце концов, подобрал хорошую партию: сейчас она жила в Шотландии, довольная положением хозяйки не самого большого, но весьма доходного поместья, и вертела мужем, как вздумается. Не проходило дня, чтобы Гай не вспоминал о друге детства, теперь уже не только графе Хантингтоне, но и личном телохранителе короля — новости в Ноттингем доходили, хоть и с опозданием. Расстались они при трагических обстоятельствах, и так случилось, что надолго. После пожара он ушел, забрав Изабеллу, чтобы не быть обузой — на двенадцатилетнего Робина, всеми любимого, но не привыкшего к серьезной ответственности, и без них свалилось слишком много. Гай вообще не был уверен, что новоиспеченный граф захочет его видеть после случившегося, рассчитывал устроиться у дальней родни и сообщить о себе, но не вышло. Он хотел добиться высокого положения, чтобы сравняться с Робином, это было важнее всего остального. В детстве чаще Гай защищал Робина, чем наоборот, даже взял на себя его вину, сочтя правильным прикрыть младшего. И сам не знал, как получилось, что первой влюбленностью стала не девушка, а белобрысый зеленоглазый сорванец, с которым они то и дело ставили на уши весь манор и окрестные деревни. Дружеское и отчасти покровительственное отношение постепенно переросло в нечто большее. Гай ничем не выдавал своих чувств, но, даже кувыркаясь на сеновале с симпатичной крестьянкой, ловил себя на мыслях совсем не о ней. А сейчас Робин уже не мальчишка, и как к нему такому подступиться? Номинально Гай вроде как считался его вассалом — раз его отец был вассалом отца Робина, — хотя и не приносил оммаж. Но отношения сюзерена и вассала — совсем не то, что отношения равных. Став помощником шерифа, Гай наконец попал в Святую землю, правда, совсем не так, как предполагал. Ричарда он предупредил о покушении не из любви и преданности, а исключительно из соображений, что смерть короля может привести к очередной смуте, которая не сулила ничего хорошего. Многие еще помнили, что творилось при Стефане и Матильде, и повторения не хотелось. Тем более Гай рассчитывал однажды занять место шерифа, и лучше, чтобы это случилось не при военном положении. К королю его тайно провел один из приближенных Рашид ад‑Дина Синана, с которым Ричард вел переговоры. Закрывавший лицо бурнус был прекрасной маскировкой, а на синие глаза никто не обратил внимания — среди исмаилитов кто только ни попадался, в том числе и голубоглазые персы старой крови. Правда, перед Ричардом лицо пришлось открыть и назваться. Король выслушал, уточняя по ходу какие-то значимые для него подробности, кивнул и предложил остаться в лагере, присоединиться к войску. Гай отказался, постаравшись облечь ответ в максимально вежливую и учтивую форму. Хоть язык так и чесался заявить, что у него есть заботы поважнее, чем носиться по пустыне и рубить головы людям, вся вина которых в том, что они верят не в Иисуса, а в Аллаха. Перед венценосными особами он благоговения не испытывал, да и вообще не слишком стеснялся в выражениях, предпочитая говорить то, что думает, но с королями вряд ли стоило откровенничать. Гаю показалось, что во взгляде Ричарда промелькнуло сожаление, но он быстро забыл об этом — нужно было обсудить детали предстоящего «покушения». В конце разговора, получив от Ричарда обещание отблагодарить за услугу и на всякий случай еще раз попросив никому не раскрывать его имя, Гай намотал бурнус и собирался уже откланяться, как в шатер без доклада вошел светловолосый крестоносец. Холодные зеленые глаза скользнули по посетителям, и Гая словно кольнуло под ребрами. Услышав имя, он застыл, впился взглядом в лицо, стараясь разглядеть в мужчине с глазами хищника того мальчишку, за которого неоднократно лез в драку и в которого умудрился влюбиться. Исмаилит тронул его за плечо, он вышел из ступора, коротко поклонился и шагнул в раскаленный воздух, который показался сейчас ледяным. В лагерь Гай вернулся ночью в сопровождении четырех убийц, посланных принцем Джоном. Они появились раньше, чем планировалось — барон Бертран, возглавлявший их отряд, перестраховался и изменил время нападения. Двух рыцарей, ночевавших в королевском шатре, Гаю пришлось убить самому, для достоверности, с остальными разбирались барон и его люди. Но когда Бертран занес меч над Ричардом, спящий сорвался с места. Гай резко обернулся и разглядел в неясном свете факела, кто заменил собой короля. Второй убийца швырнул в лицо Робину горсть песка, на несколько секунд ослепив его. В одежде асассина, с закрытым лицом, узнать Гая было невозможно, а «соратники» не ожидали, что он вдруг бросится на своих, вместо того, чтобы добивать королевских телохранителей. Полностью отвести удар от Робина он не успел, только отбить так, чтобы меч пронзил не сердце, а бок. В тот же миг правую руку обожгло болью. Гай отшатнулся, зажимая порез, и поймал на себе яростный взгляд, в котором читалось одно желание — прихватить с собой в могилу хотя бы одного врага. Робин был серьезно ранен, но на ногах еще держался и собирался дорого продать свою жизнь. А его смерти Гай хотел меньше всего на свете, даже согласился бы поменять их с Ричардом местами, и плевать на смуту и прочее. Времени на раздумья не оставалось, и Гай вырубил Робина одним коротким ударом по затылку. Остальные уже сообразили, что, во-первых, покушение провалилось, и короля в шатре нет, а во-вторых, что среди них предатель. И теперь ему предстояло еще отбиться от бывших сподвижников. Он метнул ножи, уложив двоих, и едва успел подставить клинок под обрушившийся сверху двуручник Бертрана... В Англию Гай вернулся один, доложил принцу Джону и шерифу, что дело сорвалось, перебежчика он лично убил, а остальные полегли в бою с королевской охраной. Все выглядело более чем достоверно, особенно когда он рухнул без сознания на его утонченное высочество — открылись недолеченные раны. Две недели он провалялся в лихорадке, после чего вернулся к своим обязанностям. А в качестве благодарности за верность, отказавшись от золота, потребовал в управление поместье Хантингтонов. На манор претендовал Вейзи, а Гай не хотел, чтобы тот хозяйничал в доме Робина, который когда-то был отчасти и его домом. Встреча в поместье оказалась совсем не такой, как он предполагал. С первых же минут Робин счел его врагом, поговорить никак не получалось, и в конце концов ему пришлось охотиться за человеком, ради которого он был готов сам сунуть голову в петлю. Ведь вряд ли Робин поверит, что к его побегам из подземелий Ноттингема прикладывал руку помощник шерифа. Гай всегда либо сам связывал пойманного разбойника, либо непременно проверял прочность веревок, и никто, даже Вейзи, глядя на хитроумные узлы, не догадался, что их на самом деле легко распустить. И, конечно, никто не заподозрил, каким образом вдруг открывалась камера, куда запирали особо опасного пленника. Вернее, виновные-то находились, но к тому времени или уже были далеко от замка, или «разъяренный» Гай лично сворачивал шею «пособнику проклятого Гуда». Когда же дело дважды дошло до эшафота, люди Робина чудом вытащили вожака. И хотя стражники тщательно проверяли каждого, кто входил в ворота, разбойники будто просачивались сквозь пальцы, а потом исчезали так же незаметно, как появились. Гай провел рукой по волосам, хотел снова собрать их в хвост, но передумал. Мысли упорно сворачивали на Робина. Ну вот как, черт дери, донести до того, кто тебя в лучшем случае ненавидит, а в худшем — еще и презирает, что ты ему не только не враг, а... вообще не враг? Да еще когда этот кто-то недосягаем, как, дьявол ее забери, вифлеемская звезда? Граф Хантингтон, он же Робин Гуд, доверенное лицо Ричарда и королевы-матери, герой Крестового похода, легенда Англии, благородный разбойник, по которому вздыхает добрая половина женского населения графства, если не больше, замужних тоже можно посчитать. И еще один рыцарь... не то чтобы вздыхает, конечно, но дышит весьма неровно. То есть, совсем неровно. Любит, если уж совсем точно. Не только девичьи сердца пропускали удар при виде улыбки Робина, у Гая оно вообще ухало куда-то вниз, и надолго. Вот только он не был девушкой, и ему улыбались разве что ехидно или угрожающе. Если вообще улыбались. В альковных делах Гай был искушен, причем не только с женщинами. Еще в бытность его оруженосцем один не обремененный моральными принципами менестрель показал любознательному юноше, что двое мужчин могут не только пить, охотиться и сражаться вместе. С тех пор у него бывали любовники обоих полов, но все отношения, если это можно так назвать, заканчивались быстро. Да и заводил их Гай, чтобы хоть на время перестать думать о человеке, добиться которого ему не светило. Правда, помогало не очень, чем дальше, тем хуже и хуже. Предстоящая свадьба Робина усугубляла его страдания, поэтому Гай сделал первое, что пришло на ум — в надежде отсрочить венчание, начал сам ухаживать за Мэриан, которая, к его удивлению, принимала знаки внимания благосклонно. И с удовольствием рассказывала о Робине, так что все их свидания, в основном, проходили в беседах об опальном графе. Конечно, тот получал информацию от Алана, но Мэриан знала Робина гораздо лучше, а еще через нее было проще передавать сведения, делая вид, будто случайно проболтался. Как быть, если она вдруг согласится выйти за него замуж, Гай не задумывался. В отличие от постели, в любви у него опыта не было совсем. Он умел соблазнять, но не ухаживать за приличными леди, и весьма смутно представлял, как это правильно делается. Соблазнять Мэриан Гаю даже в голову не пришло. Она была порядочной девушкой, хорошо к нему относилась, и в какой-то миг он поймал себя на мысли, что воспринимает ее так же, как Изабеллу. Поняв это, Гай окончательно запутался. С одной стороны, если перестать ухаживать, ее свадьба с Робином наверняка состоится очень скоро. С другой — он постоянно чувствовал себя так, словно совершает грех кровосмешения. И тут случилась история с Ночным Дозорным, которая отвлекла его от этих размышлений, а также позволила какое-то время тесно общаться с Робином. В лагерь Гая просто так не пускали, привозили и увозили с завязанными глазами и кружным путем. Он и не спорил — какой смысл? Убеждать, что выдавать их он не собирается, было так же бесполезно, как носить решетом воду, поэтому оставалось принять правила игры и ловить момент. Общение, конечно, получилось то еще. За месяц, пока разбойники вместе с помощником шерифа усиленно отводили подозрения от леди Найтон, Гай с Робином поругались раз сто, подрались не меньше двенадцати, причем дважды свалились в Трент и один — в медвежью берлогу, где чудом не оказалось медведя. Это не считая мелочей, вроде тычков кулаком под ребра или ударов в челюсть. Вдобавок Робина укусил Дроу, и тот несколько дней предпочитал стоять, а не сидеть, что создавало неудобства с перемещениями. Но бывали и затишья, когда они пили у костра эль и даже вспоминали что-то из прошлого. Алан травил байки. Мач пугал всех до колик рассказами о своих кулинарных изысках. Тук выдавал такие истории из монастырской жизни, что покраснел бы и дуб — в отличие от Кэт и Марты... Уилл на спор бросал топоры, попадая даже в маленький сучок. А как-то Робин, не то захмелев, не то дурачась, подбил Гая на состязание в метании ножей. И проиграл. С луком Гай уступал ему безоговорочно, но на ножах мог дать фору и Скарлету с его топорами. По уговору проспоривший должен был час проходить в женском платье, и Робин честно выполнил условие, изображая барышню, даже пригласил Гая на танец. Он не знал, каким чудом удержался от того, чтобы опрокинуть взъерошенного смеющегося Робина в траву и целовать до потери пульса, невзирая на присутствие рядом его людей. Правда, не был уверен, что после этого остался бы в живых. Шутку Гай поддержал, получив редкую возможность дотронуться до Робина не во время драки, и теперь с тоской вспоминал безумный вечер, в конце которого, набравшись эля, они свалились и заснули чуть не в обнимку. А затем все вернулось на круги своя — лесные стрелки устраивали очередной налет на очередной обоз с налогами, отлавливали очередного посыльного, рыцаря, аббата, наводили шороху в Ноттингеме, срывая чью-нибудь казнь или обчищая шерифовы закрома. То есть, видеть Робина Гай мог, лишь гоняясь за ним, как обычно, и изо всех сил стараясь не поймать. Из приятного была только новая помолвка Мэриан, которая отказала и Робину, и Гаю, приняв предложение графа Фридриха. Гай искренне поздравил обоих и клятвенно пообещал приезжать в Найтон-холл так же часто, как раньше — иначе она пригрозила смертельно обидеться. На сердце немного полегчало: пусть и не кровная родня, Мэриан была ему дорога, и причинять ей боль совсем не хотелось. Ее последние слова, правда, озадачили — целуя Гая в щеку, она зачем-то упомянула, что Робин часто говорил о нем, и пожелала удачи. Ничего необычного в этом он не видел — Мэриан же была у разбойников информатором. Гай подавил тяжелый вздох. Из Ноттингема он уехал в надежде проветриться перед встречей, но воспоминания этому совсем не способствовали, как и мысли о предмете его мучений. Соблазнить Робина, наверное, возможно. В конце концов, он способен и святого уложить в постель. Но что потом? Или его пошлют, или вообще прирежут, и он даже сопротивляться не будет. Тем более хотелось совсем не этого, вернее, не только этого. Сдерживать физическое влечение было проще, чем заглушить душевную тоску. Гай даже взял у Мэриан два куртуазных романа и прочитал, чудом умудрившись не заснуть на первых же страницах. Обычно он читал философов, Авиценну, трактаты о соколиной охоте и оружии, за которыми мог просидеть всю ночь, а вот романтическое чтиво как-то прошло мимо него. Романы, конечно, были не о двух рыцарях, а о рыцарях и прекрасных дамах, но приблизительное понятие об ухаживаниях давали. Весьма приблизительное. Гай не представлял, как будет петь серенады под дубом — башен в Шервуде не водилось, а вот дубы росли знатные. Петь он умел, тот же менестрель научил, и голос был неплохой, но вряд ли Робин оценит. Дарить собранные на рассвете розы, на лепестках которых еще не высохла роса, тоже не хотелось — понятно, куда Робин засунет ему эти самые розы, а они же все в колючках. Да и зачем крестоносцу розы? Ему лучше кинжал или коня. Про кинжал Гай думал, но нужно ведь по руке подбирать, а вот с конем оказалось проще. К ярмарке в Ноттингем свезли столько эля, что можно было замковый ров наполнить. Заметив рядом с бочками Тука и Маленького Джона, Гай решил, что случай подходящий, выпустил из конюшни фризку, объезженную им лично, и направил к телегам. Поскольку отцом кобылы являлся Дроу, достоинства ее были неоспоримы, равно как и отвратительный характер. Но Гай надеялся, что с норовом лошади Робин как-нибудь справится. На этом дело застопорилось. Во-первых, подарок был вручен не лично. Во-вторых, Робин вообще не знал, что это подарок. В-третьих, дальше в романах рыцари с дамами непременно падали на траву где-нибудь в лесу и предавались бурной страсти. Как-то все очень быстро происходило: серенада, колючки, то есть, розы, бурная страсть. А еще рыцарю полагалось лишаться от любви чувств, чего Гай делать не собирался точно. Если стукнут по голове — это понятно, или хотя бы от последствий бурной страсти, а вот падать в обморок, навздыхавшись под луной, он был не готов. Но хорошая лошадь Робину в любом случае не помешает, даже если он никогда не узнает, что это была неуклюжая попытка Гая за ним ухаживать. Со стороны конюшни донесся грохот, злобное ржание и вопль — Дроу в очередной раз кого-то укусил. Наружу выскочил конюх, за которым, недовольно всхрапывая и скалясь, рысил вороной. Расседлать его удалось, а вот вычистить, похоже, нет. С надеждой посмотрев наверх, конюх заметил в окне господина. — Милорд! — истошно воззвал он, уворачиваясь от коня, который едва не куснул его второй раз. — Спасите! Он опять разнес денник! И сейчас меня убьет! Дроу, недовольный тем, что жертва ускользнула, изогнул шею, задрал хвост и боком скакнул к конюху. Тот еле успел отпрыгнуть и помчался к яблоне, преследуемый конем, который чеканил рысь, словно на турнире, вытягивал шею и клацал зубами рядом с головой удирающего человека. Гай хмыкнул — придется заняться самому, как всегда. До встречи времени еще достаточно, успеет и коня вычистить, и себя потом — Дроу не упускал случая выразить свою любовь, вываляв хозяина в сене и пожевав куртку, рубашку и волосы. Он спустился вниз, прихватил из корзины на кухне яблоко и отправился спасать истошно орущего на дереве конюха.

________________________________________ ГЛОССАРИЙ

1. Бригандúна (нем. brigantine; англ. brigandine) — доспех из пластин, наклепанных внахлест под кожаную или суконную основу (куртку). 2. Оммаж (фр. hommage) — в средневековой Европе торжественный акт признания вассальной зависимости: рыцарь преклонял колено перед сеньором, вкладывал свои руки в его ладони и клялся в верности, получая взамен покровительство и право владеть землями, полученными от сюзерена (если до этого не было своих владений). 3. Рашид ад‑Дин Синан, прозванный «Горным старцем» — легендарный глава тайного ордена низаритов-исмаилитов (ассасинов) в XII веке. Сделал орден грозной политической силой, искусно влиял на политические события и проводил самостоятельную политику, вступал в конфронтацию даже с Саладином. Правил из неприступных горных крепостей — Масьяфа и аль‑Кахфа. Диктовал условия и врагам, и союзникам, его имя внушало страх и уважение, а воля разносилась по Леванту быстрее любых вестей. В народе его считали колдуном, по слухам, ему достаточно было кивнуть — и дороги перекрывались, караваны исчезали, сильные мира сего вздрагивали, гадая, чья очередь стать жертвой молчаливого приговора.