Пепел и осколки

      Дождь за окном не кончается уже несколько дней, раздражая и без того воспалённый мозг своим монотонным и довольно громким постукиванием крупных капель по крыше дома. Нормального солнца город не видел с марта, наверное, довольствуясь той погодой, которую пренебрежительно каждый день транслировала весна за толстым стеклом окна многоэтажки. Юнги и не нуждается в том далёком солнце, находящемся за много тысяч километров от него. У него свое — персональное — солнце, которое прямо сейчас трепетно обнимает его за талию со спины, поглаживая ладонями впалый живот и пальцами считая чуть выпирающие ребра.       Мин откидывает голову назад, кладя ее на широкое и удобное плечо и, открывая доступ чужим горячим губам к своей шее, прикрывает глаза. Чимин знает, как его мальчик любит часами рассматривать метки перед зеркалом, поэтому смыкает зубы на тонкой молочной коже, слушая тихие всхлипы. Сразу же проходится языком по месту укуса, зализывая лёгкую боль и снова впивается, носом шумно втягивая воздух. Юнги нравится эта ненасытность Пака, нравятся его черты собственника и желание полностью овладеть, заполучить себе и считать лучшим своим трофеем.       Чимин отстраняется, напоследок почти невесомо коснувшись губами чужих губ, запечатлевая на них нежность, контрастирующую с его недавними действиями. В губы он целует редко — они всегда с ненавистным привкусом табака. Порой сложно сдержать свой кратковременный порыв, когда Юнги перед ним такой раскрепощенный, а его губы блестят от того, что тот часто-часто их облизывает. И смотрит он из-под ресниц с таким вызовом, словно дразнясь. Тогда у Чимина срываются все предохранители. Тогда для него становится важнее всего собственное рвение ещё раз попробовать парня на вкус. Тогда все идёт к черту.       И он в один момент накрывает его губы своими, выдохнув в поцелуй с облегчением, потому что ради этого он готов немного перетерпеть неприятное горькое послевкусие. Углубляет поцелуй, полностью забрав инициативу и забирается руками под футболку Юнги, до синяков сжимая тонкую талию. Прижимает парня к балконному окну, не давая возможности вырваться и целует, целует, целует. Запечатлевает в памяти момент, потому что важно не то, что будет потом или было до этого. Важно именно здесь и сейчас. И Чимин и Юнги прекрасно это понимают. Оба друг другом дышат, заполняя себя до краев и полностью утопая в другом человеке.

***

      Между тонких пальцев нарочито медленно тлеет вишнёвая сигарета. Юнги делает первую затяжку, ощущая, как едкий дым просачивается сквозь все его тело, попадает в каждую клетку организма и особенно долго задерживается в лёгких, оседая горечью на кончике языка. Глаза слезятся от смоли, но Мин все равно не желает пока расставаться со спасительным источником личного антидепрессанта. Не сегодня, не сейчас. Пока его собственный уравновешенный и спокойный мир внутри не дал трещину и не вскрыл старые раны.       — Снова ты этой дрянью балуешься? — Юнги чуть дернулся, испугавшись внезапно зашедшего на балкон Чимина, повернулся к нему и увидел в чужих карих глазах привычное осуждение, давно переставшее быть чем-то новым и неожиданным. — Сколько ты уже обещал мне бросить?       — Чимин, ну это последняя пачка, честно. — Умоляюще смотрит он на Пака, продолжая крутить между пальцев сигарету.       — Ты себя убиваешь..       — Не говори глупостей.       Повисает неловкое молчание. Чимин смотрит нечитаемым взглядом, буквально в душу, пронзая ее и пытаясь достучаться до остатков здравого смысла, который — Пак уверен — там ещё остался. Он оставляет Юнги наедине со своими мыслями, медленно разворачиваясь и удаляясь, не желая больше оставаться там, постепенно, против воли становясь пассивным курильщиком. Каждый раз Мин курит в одиночестве. Потому что не дурак — сам прекрасно понимает, как на Чимина влияет его привычка, только вот проанализировать ухудшение своего здоровья не хватает смелости. Сегодня он официально признал — он слабак. Осознание не кажется чем-то устрашающим, скорее просто привыкший часто так думать Юнги наконец решился рассказать об этом самому себе. И легче, как оказалось, не стало.

***

      — Ты чего там так долго? — Чимину кое-как удалось вытащить заядлого домоседа Юнги из теплых объятий одеяла и заставить отвлечься от бесконечных просмотров сериала. А теперь он с максимально недовольным лицом пытается успеть за стремительно удаляющимся впереди младшим, который ни на секунду не желает замедлить свой шаг. Он оборачивается через плечо и видит, как Юнги еле волочит ноги, держась рукой за сердце, глубоко и часто дыша.       — Эй, все хорошо? — Волнуется Чимин, руками накрывает лицо старшего и заставляет посмотреть ему в глаза. Чужой взгляд мечется, никак не желая фокусироваться на чем-то одном.       — Да, просто давно не бегал. — Уверяет Мин, грубовато уходя от прикосновений горячих рук к своему лицу. — Все в порядке.       Будто самого себя уверяет. Будто пытается обмануть самого себя. Если не уже.       Делает вид, что ему ничуть не щемит в груди то ли от бесконечных несдержанных обещаний, то ли от осознания того, что он врёт, нагло врёт единственному в его жизни дорогому человеку.       Потому что легче всего обмануть того, кто сильнее всех предан тебе. И если удается долго обманывать самого себя, то обдурить остальных — пустяковая задача.       Осознание бьёт Мина невидимым кулаком под дых, заставляя горло саднить вовсе не из-за очередного приступа кашля. Обречённость — вот, что движет им в данный момент. Или всё-таки он тщетно пытается уцепиться за позитивную мысль о том, что все будет хорошо, находящуюся глубоко. Там, где даже надежда не поселится никогда. Настолько это недосягаемо.       Чимин проглатывает язвительные комментарии, дальше стараясь идти наравне с Юнги. То, что творится уже у него в голове можно смело отнести к разряду самых наивных и глупых мыслей. Конечно, Юнги не четырнадцать и он сам вправе распоряжаться своим организмом. Но что Чимину мешает просто осторожно направить его в нужное русло? Потому что и дураку понятно — он без помощи не выкарабкается. И лучше начинать прямо сейчас, пока все не стало слишком поздно. Пока не наступила та самая точка невозврата.

***

      С момента обещания Мина бросить злосчастную привычку прошло три недели. Три недели старший искусно делает вид, что не сдался. Три недели Чимин думает, что его парень встал на путь исправления. Три недели у Юнги внутри идёт борьба между чувствами Чимина и удовлетворением собственной потребности в никотине. И не нужно объяснять, какая грань побеждает.       Это совершенно не значит, что ему плевать на Пака. Это значит, что он.. сломлен. Да, сломлен в попытках побороть себя и свои слабости. Дать отпор треклятой ломке, показав, что он сильнее, чем она ожидает. Что он не будет одной из пешек в ее огромной игре без права на победу.       Глупый.       На часах 3:48.       Юнги просыпается от удушья.       Он сгибается пополам, едва не падая с кровати. Горло будто перевязали толстой и прочной веревкой, стягивая узел все сильнее, лишая спасительного глотка кислорода. Мин заходится в бешеном приступе кашля, молясь, чтобы не удалось выплюнуть лёгкие прямо здесь. Грудь сдавливают невидимые силы, и Юнги отчаянно хватается за горло, в надежде окончания мучительной пытки.       На сегодня достаточно. Занавес.       Чимин подрывается так же быстро. Приличные несколько секунд находится в прострации, совершенно не замечая причины столь раннего пробуждения. Ещё пара секунд — до него наконец доходит. Судорожно пытаясь придумать, чем помочь парню, его накрывает паника, обусловленная страхом потерять нечто дорогое.       Но каждый раз картинки приступов Юнги, всплывающие перед глазами время от времени, будут врезаться иглой под кожу.       Кое-как все же Юнги затихает, обессиленно примкнув к парню, в надежде унять дрожь по телу. В обьятиях Чимина тепло. И спокойно, что самое главное.       Чимин думает, что все позади.       Юнги думает, что сегодня приступ продлился дольше, чем обычно.       Но младшему об этом знать, конечно же, необязательно.       Теплый ромашковый чай обволакивает стенки горла, немного снимая боль. Оба сидят молча, настолько, что ещё немного, и наступит та самая неловкость. Мин смотрит в окно, за которым звёзды сегодня видны особенно ярко. Мысленно проводит линии, соединяя их между собой. Не замечает на себе пристального, почти гипнотизирующего взгляда Пака. В воздухе повисает тяжёлая недосказанность. Она буквально физически ощущается, давя на хрупкие плечи каждого, кто находится в комнате. Чимин решает нарушить тишину первым.       — Ты обещал, — подливает масла в огонь, сам же прекрасно понимая, что делает только хуже. Однако чувство несправедливости по отношению к себе перевешивает все моральные принципы, заключающиеся в том, что сыпать соль на открытую рану — очень плохая идея.       — Не начинай, — Юнги тошно от самого себя. Тошно до такой степени, что хоть сейчас клади два пальца в рот. А черти внутри танцуют на осколках души, довольно ухмыляются, противным голосом подвывая, мол:       «Ты же сам этого хотел. Сам знал, на что шел. Так чего же теперь не радуешься?»       А потому что радоваться-то уже и нечему. Все, что они оба так старательно строили вдвоем, рухнуло, словно карточный домик. Потому что Юнги видел свой диагноз. А Чимину, опять же, знать о нем необязательно.       Но Чимин тоже не дурак. И найти нужные бумаги, небрежно кинутые в первый попавшийся ящик, не составило никакого труда.       В сознании сразу же всплывает тот самый момент, в красках отложившийся в памяти. Листы с диагнозом попали в руки младшего по нелепой случайности, когда тот искал компьютерную мышку, взглядом зацепившись за два роковых слова:       «Бронхиальная астма»       Чимин обшарил весь интернет в поисках информации о том, как именно диагноз влияет на организм и в чем проявляется. И с ужасом понял, что все сошлось. Приступообразный кашель, приступы удушья, и самое главное — три чёртовы стадии. И Пака по сих под мучает вопрос: стадии до чего? Думать об этом было безумно страшно, не то, чтобы произносить вслух.       Стадия предастмы.       Стадия приступов.       Стадия астматических состояний.       Хоть сейчас выжги на обратной стороне век, чтобы каждый раз, закрывая глаза, душу пронзала мучительная боль от осознания, что же он натворил. Что же они натворили.       Чимин уходит спать. Юнги остаётся сидеть на кухне в тишине.

***

Земфира — П.М.М.Л.

      Начались мучительные попытки борьбы с курением. Поначалу казалось, что это легко, что Юнги без проблем выдержит такой долгий срок, а потом и вовсе научится жить без злосчастной вредной привычки. Но с каждым днём уверенность начинала расшатываться все сильнее. Руки сами непроизвольно тянулись к припрятанной полупустой пачке, и каждый раз Мин играл с огнем, стоя на самом краю обрыва, засматриваясь на желанную дозу все дольше. Парень ощущал физическую нехватку никотина в организме. И от этого его дико ломало. Он бился в истерике, плакался Чимину в жилетку, бесконечно повторял себе, что это на благо. А потом подолгу крутил в руках до сей поры нетронутую полупустую пачку вишнёвой дряни. Крутил, а сам грезил хоть об одной затяжке. Но он же обещал.. И самому себе тоже.       Худшая ложь — это ложь самому себе.       Он перестал врать Чимину о своем состоянии, но.. конец лжи ещё не означает начало правды.       Юнги потухает. Медленно, но верно идёт ко дну, утягивая за собой и Чимина. А последний видит это и все равно продолжает делать невозмутимый вид, что его совсем это не касается.       В один из дней Юнги сорвался. Вот так просто и необдуманно загубил все те мучительные недели выдержки. Стиснув зубы он схватил припрятанную пачку и стремительно направился к выходу.       Крыльцо с навесом около дома как нельзя кстати оказывается нужным, когда на улице льет уже который день. Одним лёгким движением Мин вытаскивает спасительную дозу с капсулой, зажимая в зубах. Трясущиеся руки никак не хотят слушаться своего обладателя, то и дело соскальзывая с металлического колёсика на зажигалке, а после и вовсе роняют ее в лужу. Юнги чертыхается себе под нос, наклоняясь и поднимая ее, с трудом подпаливает кончик и делает первую затяжку.       Внутри разливается приятная истома. Парень чувствует, как постепенно успокаивается, однако тремор до сих пор берет верх над его телом. Юнги знает, что предает себя и свои принципы. Знает, что предает Чимина, но ничего не может поделать с собой, продолжая без зазрения совести крошить в порошок все недели, результат которых пошел в никуда.       Точка невозврата.       Внутри — абсолютная пустота. Такая, что крикни, а послышится лишь эхо. Просто зияющая дыра, глубокая при чем. Так, наверное, выглядит обречённость..? Полное смирение с собственным проигрышем. Торжественное вручение победы никому иному, как своей слабости. Юнги слабак. Глупо это отрицать, когда он сам только что немым жестом громко заявил об этом.       Осознание того, что он сделал, приходит не сразу. Как раз в тот момент, когда горло начинают сдавливать спазмы, а как бы глубоко парень не вдыхал — нормально дышать не получается. Руки судорожно пытаются потушить тлеющую сигарету об мусорку, но в итоге просто роняют ее на холодный и мокрый асфальт. А в голове крутятся самые разнообразные мысли, так быстро сменяющие друг друга, что Юнги успевает зацепиться только за одну единственную, набатом крутящуюся в голове:       Обещал.       Тело сковывает дрожь, глотку — спазмы, сердце — невообразимая боль. Боль от потери и от признания собственной никчемности и трусости. Мин наконец решается хотя бы попытаться вытащить свою шкуру, которая наполовину уже в гробу. Тремор сжаливается над бедолагой и удосужливо позволяет Юнги достать телефон и нажать пару раз, для вызова скорой. Гудки идут мучительно долго..       — «Здравствуйте. Вы позвонили в единый диспетчерский центр скорой и неотложной медицинской помощи».       Мин хочет попросить о помощи, что-то сказать, да что там, даже закричать во все горло. Но слышится лишь судорожный хрип.       — «Что у вас случилось?»       Все тщетные попытки произнести хоть слово глухо разбиваются о крепкую стену действительности.       — «Вы можете говорить?»       Я могу кричать, но вы этого не услышите.       Сам виноват.       Перед глазами — он. Такой невинный и непорочный. Такой заботливый и любящий. Такой, которого Юнги может потерять. И это, пожалуй, самое страшное. Он столько не успел сказать ему в частности, столько сделать.       Он мечтал сделать Чимина самым счастливым.       А в итоге что?

Поздно. О чем-то думать слишком поздно

Тебе, я чую, нужен воздух

Лежим в такой огромной луже

Прости меня моя любовь..

      В глазах начинает темнеть. Ноги трясутся настолько, что Мин сам не понимает, как до сих пор стоит на них.       Прости меня, Чимин.       Один миг — и беспросветный омут.

***

      Чёрное пальто промокло уже насквозь. У Чимина есть зонт, но он ни разу за вечер им не воспользовался.       Тут сыро и холодно. Немногочисленное количество человек ёжится от холода, но Пак продолжает стоять непоколебимо, словно каменная статуя. Он так себя и ощущает — камнем. Пустым.       Сзади подходит кто-то с зонтом, держа его над головами обоих. Пак слабо поворачивает голову у благодарно кивает, но все же уходит от укрытия, предпочитая лучше мокнуть. И все стоят, опять же, молча.       — Он любил рассказывать о тебе, Чимин.       — Не нужно, Хосок, не нужно.       Слова излишни, Пак и так прекрасно все знает. Ворошить воспоминания больнее, чем заламывать себе руки до хруста костей. И все-таки ему не удалось спасти старшего. Попытки оказались тщетными.       Он был здесь, когда закрывали крышку гроба. Был, когда его засыпали землёй. Был, когда ушли все, даже Хосок. Остался стоять неподвижно, смотря в одну точку и все же решаясь заговорить.       — Что же ты натворил.. — Шепчет на выдохе, на мгновение прикрывая глаза, позволяя мокрым солёным дорожкам слез смешиваться с каплями дождя и стекать по щекам за ворот пальто.       Пару дней назад он истерил, рвал и метал, а сейчас.. смирился. Потому что сил на что-то большее не осталось. А внутри пожар. Внутри языки огненного пламени уничтожают все на своем пути.       Пак достает из кармана ту самую полупустую пачку, которую ему отдали в больнице вместе с вещами. Долго думает, прежде чем положить ее на сырую землю рядом с могильной плитой, обосновывая это тем, что она тоже была частью его, пусть короткой, но жизни. И которая ее у него отняла. Иронично.       Между пальцев тонкие зелёные стебельки. Чимин кладет цветы рядом с сигаретами. Он всегда знал, что Юнги любит именно эти.       Пак уходит молча и не оборачиваясь.       На могиле остаются лежать пачка сигарет и белые ромашки.       Две штуки.