Together

Чёрный дым. Сонхва ничего не видит, но продолжает бежать. Дальше, как можно дальше. Запах гари. Чувство — будто пепел оседает в лёгких, не давая вдохнуть нормально, душа. «Я убийца, монстр, чудовище», – в голове набатом вместе с ужасом и виной, что срываются каплями с ресниц. Перед взором всё расплывается, но Сонхва продолжает бежать по чёрной земле, огибая последние полыхающие дома и деревья, пока наконец израненные ступни не чувствуют мягкую траву. Всё ещё живую. Дрожащие ноги предательски подгибаются, больше не выдерживая, роняют вниз на содранные в мясо колени. Земля в противовес раскалённому воздуху по-могильному холодная и неприятно сырая, словно совсем недавно прошёл сильный ливень, но это немного отрезвляет от шока. Сонхва зажимает рот измазанными руками, пытаясь сдержать отчаянный крик. За спиной — красное зарево в перемешку с чернеющим небом, но сам юноша не видит, только фантомный жар чувствует. Крепкие объятие не дают бьющемуся от внутренних рыданий телу упасть, лечь окончательно, прижимая ближе к нагой груди. Сонхва инстинктивно пытается вырваться, но знакомое тёплое дыхание опаляет ухо: «Это я, звезда моя, это я», – и юноша вмиг прижимается обратно, судорожно хватаясь за чужое предплечье, как утопающий — за единственную соломинку. — Хонджун... Хон...джун, – зовёт и давится слезами, – я...они все...я убил их...сгорели... все...даже малыш Гю и бабуля...сжёг всех... – перед глазами картиной всё ещё стоят обугливающиеся тела мальчика, что часто прибегал к нему в гости, и доброй старушки, которая когда-то приютила его. Их нет, больше нет, как и всей деревни. Сонхва убил всех, уничтожил. Вопль боли рвётся наружу. – Я не хотел...не смог удержать... Хонджун-а...не хотел... Хонджун обнимает сильнее, зарывается носом в грязные от пепла и пыли волосы, оставляя долгий поцелуй. Вина и боль линчуют его внутри, пока юноша плачет в его руках, но вместе с ними бушует ярость на себя и жителей деревни: на себя — за то, что не успел, не забрал, на уже покойных — за то, что посмели предать доверие всегда такого доброго и готового помочь Сонхва, отвернувшись и отправив прямиком на костёр. За что и поплатились. Жаль, конечно, что большинство всё-таки теперь попадут незаслуженно в рай. — Я использовал Его силу...убил людей...Он заберёт меня... А если ещё... узнают, что ты и ведьма... тебя... Лучше убей...я не смогу, если... — Звезда моя, посмотри на меня. Сонхва мотает головой, новые слёзы катятся по щекам. — Сонхва, прошу. Юноша поворачивается в объятиях возлюбленного и замирает. В глаза сразу бросаются исполосанные свежими ранами и шрамами руки и грудь. Сонхва поднимает заплаканный взгляд и встречается с чужим, полным любви и решимости, и... вины. «Почему ты так смотришь?», – почти срывается с языка, но так и остаётся висеть всего лишь неслышным выдохом в пустоту. В горле поднимается ком от ужаса и свежих слёз, когда он смотрит за спину Хонджуна — крылья больше не сияют белизной, напротив – теперь они чернее дёгтя и самой тёмной ночи, а некогда аккуратные перья — взъерошены и словно общипаны. — Что...как...почему? Хонджун нежно касается немного чумазого лица, стирая большим пальцем одну из мокрых дорожек, и коротко отвечает: — Я пал. Сонхва неверяще смотрит на ангела. Бывшего ангела. — Они узнали, что мы... — Да, – Хонджун осторожно перехватывает тонкое запястье и подносит тыльной стороной к губам, не заботясь о том, что на лице останется грязь. – Но меня слишком долго держали там, не знаю правда зачем. Поэтому пришлось сбежать самому. Прости, что опоздал. — Хонджун... – Сонхва не знает, что именно хочет сказать, какой смысл, какие чувства вкладывает, зовя своего возлюбленного, но Хонджун понимает без слов и снова обнимает, целуя в висок, крылья в защитном жесте повторяют действие рук своего хозяина. Поднявшийся ветерок доносит горячий дым и запах гари в перемешку со смертью, но Сонхва всё равно впервые за столько дней чувствует себя... в порядке. – Тебя не будут искать? — Зачем я им? Всё равно путь назад закрыт, да и не нужно мне это. Всё, что мне нужно, сейчас у меня в руках. — Ты не знаешь наверняка... Он может убить тебя. — Мир мой, – поцелуй в щёку, – никто не отнимет нас друг у друга. Ни Бог, ни Дьявол, ни Смерть. А когда за тобой придут, я спущусь с тобой в Ад. Сонхва смотрит на падшего, беря его лицо в ладони. Во взгляде родных глаз ничего кроме честности и любви, и у ведьмы щимит сердце от нежности и теплоты. — Ты слишком многим жертвуешь ради меня, – невесомо целует в губы, дыхание теперь одно на двоих. — Это не жертва, а выбор, звезда моя. Я выбрал тебя. На этот раз Хонджун подаётся вперёд, сминая искусанные губы и углубляя поцелуй. Ласковые руки забираются под разорванную местами рубаху, некогда белую, а теперь измазанную в крови, грязи и саже. Разгорячённое тело содрагается от прикосновений, но льнёт ближе. Ладони скользят по спине успокаивающе, спускаются ниже к обнажённым бёдрам, замирая. Падший отстраняется, всматриваясь в лицо напротив, будто спрашивая, всё ли в порядке, может ли он продолжать. Сонхва грустно улыбается и зарывается руками в чужие жёсткие волосы: — Всё хорошо, правда. Меня, может, и пытали, но на «грушу» у них ума не хватило. — Это не значит, что на другое ума не могло хватить, – Хонджун знает, на какие зверства способна инквизиция и люди, что поклоняются ей как святой святых, и он надеется, что Сонхва ничего не утаивает от него. Ведьма не отвечает на чужую реплику, лишь ластится ближе и обжигающе шепчет на ухо: «Возьми меня, сейчас». И Хонджун не может отказать. Умелая рука скользит под кромку штанов, поглаживая и вырывая сладкие проклятья с чужих губ. Падший всё ещё не привык к таким своим реакциям, зато привык Сонхва, который, не отрываясь от любимых губ, продолжает двигать рукой в размеренном темпе, иногда будто бы случайно проводя большим пальцем по головке и задевая кожу ноготком. В свою очередь Хонджун с осторожностью проталкивает сначала поочерёдно то один, то второй палец, а потом уже более настойчиво сразу два, вызывая приятную волну по всему телу. Вторая рука гладит тонкую талию, сжимает сквозь ткань рубахи, тянет ближе. — Не отпускай, – в самые губы. — Мир мой, не отпущу. Трава щекочет шею, и пальцы на ногах поджимаются, разрыхляя землю. Неприятно и даже немного больно, но в то же время так привычно и хорошо. Хонджун прижимается, медленно двигая бёдрами, крылья расправляются от наслаждения, почти закрывая яркие пятна на чёрном небе. Где-то, кажется, совсем недалеко падает дерево, но Сонхва слышит как через пелену, потому что в голове и перед глазами только Хонджун и пара чёрных осыпающихся перьев. Стоны на грани со скулежом и сладостные поцелуи в шею и ключицы — Сонхва сгорает, как на костре, под умелыми губами, что ловят один ритм с глубокими тягучими толчками. Ладонями шарит по плечам, но руки прижимают к земле, переплетая пальцы. Дышать тяжело: в лёгких вьётся дым, а перевести дыхание не получается — постепенно ускоряющиеся движения не дают и шанса перевести дух, остаётся только беспомощно хватать ртом воздух. От неожиданно особо резко толчка Сонхва подбрасывает, заставляя сжаться, по щеке против воли скатывается слезинка, которая тут же пропадает на чужих губах. «Прости, звезда моя, прости», – поцелуи осыпаются ливнем на чёрные от сажи, но румянные от смущения щёки. Будто продолжая извинения, руки выпускают, позволяя наконец обнять за шею и прижать в поцелуи. Мягкая ладонь спускается ниже, оглаживая и вынуждая ведьму закатить глаза и подобраться от яркой вспышки удовольствия. «Сонхва, звезда моя, мир мой, любимый... – нежно на ухо в противовес быстрым хаотичным толчкам и шлепкам кожи о кожу. – Люблю тебя». Перед глазами пятна и звезды, и он вскрикивает особенно громко, изливаясь себе на живот и рубаху. Хонджун шумно втягивает ртом воздух, особенно сильно вжимается бёдрами и резко отстраняется, окропляя белыми каплями траву и землю между широко разведёнными ногами. Вокруг тихо, только тяжёлое, сбитое дыхание обоих отдаётся в ушах. — Ты как, звезда моя? – наклоняется, прижимаясь лбом к лбу. — Я люблю тебя, – тянет руки, и его покорно сгребают, поднимая в объятиях. Лёгкий чмок в нос. — Куда мы теперь? Сонхва пожимает плечами и с грустью смотрит на огненное зарево. «Подальше отсюда», – повисает молчаливо в воздухе, но падший понимающе кивает. Они обязательно найдут место, которое они смогут называть домом, пока посланник из Ада не явиться забрать их. И они спустятся в Преисподню, как предписано Сонхва его судьбой покорного слуги Дьявола и очередного дитя Лилит. Но сделают это вместе.