can we always be this close?

      Поставить собрание федерального округа на девять часов утра казалось хорошей идеей. Хорошей до тех пор, пока в назначенный день у Николая с самого начала не стали валиться документы из рук, мысли путаться и даже погода, поддержав настрой Сибирякова, испортилась, и в середине апреля повалил снег. Затем опоздавшее такси и пробка по дороге в Академпарк. Будто все пыталось остановить Новосибирск от появления сегодня на людях.       Сам ведь сказал, что справится, утверждал Матвею, что все будет нормально, и после совещания с городами ему по силам будет съездить на конференцию на другом конце Новосибирска. Еще и отчеты на себя повесил. Только позабыл совсем, что на тот день еще запланирована встреча с Константином Петровичем, который любезно согласился привезти важные документы из Екатеринбурга в столицу Сибири. Лично. Зачем только непонятно, ведь его совсем не хотелось видеть (не в день собрания), но нельзя было объяснить этого Томску, а потому получилось только потупить взгляд и медленно кивнуть в знак благодарности за напоминание. Матвей тогда изогнул бровь, изучающе глядя на внезапно стушевавшегося Николая.       Несомненно, Тумов еще давно догадывался, что с его мальчиком что-то не так, переживал, да спрашивать не хотел, почему при каждом упоминании уральского города парень заметно тушевался, а глаза бегали в разные стороны, выискивая за что зацепиться, лишь бы не смотреть на старшего.       Константин казался Николаю интересной личностью, хотя сначала он очень пугал своей неразговорчивостью и отстраненностью. Мог позволить себе колко ответить Москве, чем вызывал сильное удивление у юной столицы Сибири, всегда держался на расстоянии от других. Изначально мальчик наблюдал за столицей Урала со стороны, но позже им пришлось часто контактировать друг с другом (так они и познакомились), в основном по работе, конечно. После они перешли на «ты» и Новосибирск начал менять свое отношение к городу. Спустя годы уже стали называть себя друзьями. Столица Сибири не раз отмечал: он был одним из немногих, кто действительно его слушал. Пускай он в основном и говорил о науке, но рассказывал это с такой радостью в голосе, а глаза его так сверкали, что ни в коем случае не хотелось его перебивать или останавливать. Хотя столице Сибири не хотелось зацикливаться на ком-то, потому что искренне считал — помешает работе, к его же стыду и сожалению, не получилось этого избежать. Опомнился только когда поймал себя на том, что перед сном начинал думать о столице Урала, а при встречах с ним сердце заходилось, и воздух резко выбивало из легких.       Уралов все видел, каждый раз подмечал про себя, как младший неловко отшагивает от него, когда тот подходит и интересуется как дела в округе, как слегка розовеют его щеки и уши при взгляде на Константина Петровича. Сидя рядом с ним на собраниях кожей можно было ощущать исходящее от него волнение и слышать неровное дыхание. Николай молод, а потому ему тяжело держать все чувства при себе, однако он держался стойко, за что можно похвалить. Константин не был глуп и ясно понимал, что к нему чувствует мальчик, но завести разговор об этом не решался. Хотя бы потому, что ему и самому следовало разобраться в своем отношении к столице Сибири. Он нередко за собой замечал, что в офисе выискивает глазами высокую фигуру каждый раз, когда приезжает в Москву, а в особенно приятные моменты его жизни появлялись мысли о том, как хорошо было, если бы рядом внезапно оказался Сибиряков и разделил эти чувства с ним.       Николай Александрович вообще считал, что не существует чувств, которые нельзя было объяснить, но, даже при всех его знаниях, сам Новосибирск почему-то никак не мог идентифицировать свои эмоции по отношению к Константину Петровичу, и не сказать, что это не тревожило.       Поэтому сейчас, сидя перед своими подчиненными, старался, как мог не думать о предстоящей встрече, крутил ручку в руках, нервно перебирал бумажки, периодически что-то записывая или подчеркивая. Пропустил мимо ушей едкое замечание Красноярска о погоде в городе и глухой смешок Омска в ответ. Не хотелось выслушивать это, да и стоило сосредоточиться на главных моментах, произошедших в округе, а не на колкостях Руслана. Николай внимательно, насколько получалось, слушал новости о пожарах в лесах Хакасии, а про себя отметил, что весна в самом разгаре — буквально — и до его города огонь доберется уже скоро. Пожары в Сибири — это как нечто собой разумеющееся, каждый раз думать об этом невероятно больно, и, как бы не старался Новосибирск, сколько бы денег не спускал на тушение, предотвратить продвижение огня было сродни невозможному.       Погрузившись в свои мысли, Новосибирск не заметил, как стрелки часов показали без пятнадцати минут одиннадцать. Собрание заметно затянулось, а тем для обсуждений становилось все больше, и почти все так или иначе связаны с пожарами или авариями. Тошно.       На смартфон с внезапно включённым звуком пришло уведомление. Отвлекшись от своих мыслей и гневной тирады Максима об уменьшающемся населении Омска и лесных пожарах, он взял в руки телефон и обнаружил, что ему пришло всего одно сообщение от Екатеринбурга: «Я в Академгородке».       Уралов несколько раз намекал ему, когда уже окончательно понял, что влюбился: как бы невзначай касался руки Николая, возможно, излишне настойчиво интересовался состоянием, но тот будто боялся ответить ему. Как-то даже пытался поговорить об этом со столицей Сибири, но тот слишком быстро ретировался, хотя и сам подвел Екатеринбург к обсуждению их чувств. Вопрос оставался нерешенным, неведение удручало, и хотелось внести ясность в их отношения.       Подобраться к Николаю было тяжело, ведь Сибиряков был сильно младше Уралова. Пусть разница у них не такая большая, как у того же Санкт-Петербурга и Москвы, но тоже довольно ощутимая. Но сейчас подвернулся хороший повод: документы, которые нужно было передать, были действительно важными, и поэтому отправлять их письмом или как-то иначе было, конечно же, нельзя. И никуда Коля не убежит.       Мужчина был в Новосибирске всего несколько раз: приезжал на пару дней в командировку первый раз, и второй раз его приглашал на пару дней сам Николай. Из-за этого ему было сложно вспомнить, в какую башню Академпарка ему нужно, но зато отчётливо помнил зону для курения возле одной из них. Так и понял, куда ему идти.       Сибиряков выбежал из офиса (благо голосами большинства было решено прервать затянувшееся совещание). Не услышав, а может, просто пропустив мимо ушей обеспокоенное «Николай… Коля, куда ты?» от Томска, обогнул ресепшен, чуть не запнувшись о стойку, вызвал лифт, что, по мнению Николая, поднимался с первого до тринадцатого этажа слишком медленно, и еще медленнее спускался. Проехавшись именной карточкой по считывателю, прошел через турникет и через секунду уже оказался возле входной двери технопарка. Наконец-то можно уединиться, хотя бы попытаться это сделать.       Последние полчаса казались особенно невозможными: одежда вдруг начала казаться маленькой, сжимающей все тело, глаза то ли дело поглядывали на часы и сидеть на одном месте было невозможно. Ещё и Красноярск как всегда подлил масло в огонь своими периодическими высказываниями.       Новосибирск и сам не понимал из-за чего конкретно он весь день на взводе: из-за количества дел, которые нужно сделать за сегодня, или из-за того, что именно в этот день в его город приехал Константин Петрович.       Потому что, признаться, он очень скучал. С последней встречи прошло около трех месяцев, и за это время они, погруженные в свои дела, даже не списывались.       Через пелену снега невозможно было увидеть почти ничего, не удивительно, что с самого утра в городе стояли восьмибалльные пробки. Николай и сам сливался с этим белым полотном, выскочив на улицу даже без пальто — в тонкой сероватой водолазке и белоснежном пиджаке. Новосибирск не боялся холода, более того, раньше часто выбегал так на свежий воздух, чтобы отвлечься, когда в лаборатории ничего не получалось. Морозный воздух нередко помогал ему отвлечься от преследующих его мыслей. Хотя это все и грозило простудой или еще чем страшнее, обычно Николай Александрович не обращал на это внимание, из-за чего Матвей часто сокрушался, особенно когда Коля был совсем ребенком. Однако пришлось свыкнуться с этой привычкой, что же поделать, столица Сибири все-таки.       Сделав первый шаг в сторону площадки возле Академпарка, Сибиряков наконец-то смог перевести дыхание и почувствовать долгожданное облегчение. Прохладно. На секунду задумался о том, что, скорее всего остальные видели эту его выходку, провожали удивленным взглядом, и в следующий раз обязательно напомнят об этом, но сейчас это не так волновало. Ветер не был сильным, так что Николай прикрыл глаза, приподнял подбородок и блаженно улыбнулся. На лицо и одежду медленно опускались снежинки и почти сразу таяли. Двухцветные волосы уже успели слегка намокнуть и теперь светлые прядки не очень приятно липли к лицу, но это меньшее, что волновало. Постояв несколько минут, делает еще несколько медленных шагов, не заботясь о постепенно намокающей одежде. Огибает здание, оборачивается, кидает взгляд на следы от обуви, оставленные на тонком слое снега, и немного ускоряется.       Пройдя несколько метров, останавливается, краем глаза замечая знакомую крупную фигуру в месте для курения — Константин Петрович. Стоит и пытается закурить. Настолько неожиданно, что в голове сразу появились две мысли: подбежать и со всей силы обнять его, или развернуться и уйти обратно в здание, но обе мысли быстро отошли на задний план, как только он поймал на себе взгляд медовых глаз. Людей кроме них на улице не было, не обратить внимания на Екатеринбург было бы странно, поэтому, собрав всю волю в кулак, Новосибирск спокойно (чтобы не выдать свое состояние!) двинулся в сторону мужчины. — Добрый день, Константин Петрович, вы хотели меня видеть? — Вопрос получился каким-то совсем неуместным.       Через каждый шаг в его сторону сердце пропускало удар, а ноги становились совершенно несгибаемыми. Невольно засмотрелся картиной того, как старший стоял, придерживал сигарету, другой рукой щелкал зажигалкой, которая почему-то все никак не хотела работать. Про себя отметил, что Екатеринбург выглядит невероятно: в волосах путались крупные снежинки, черное (вероятно, зимнее) пальто ему очень шло, да и вообще Костя отлично вписывался в эстетику заснеженного Новосибирска. — Добрый, Николай Александрович. — Екатеринбург и сам был несколько удивлен такому появлению Сибирякова, тем более, совсем без верхней одежды. Сам-то стоял тепло одетый, а вот младший кажется уже начинал подмерзать в своем пиджаке.       Новосибирск все понял по взгляду старшего, и просто отмахнулся, сказав, что нет ничего такого в том, что столица Сибири в снегопад ходит по улице без теплой одежды. На это мужчина как-то неопределенно пожал плечами, мол, все равно странно.       Говоря правду, Уралову в этот момент хотелось скинуть с себя это чертово пальто и укутать в него своего друга, а еще лучше увести его в здание и прижать к себе, согреть. Мужчина уже устал от сложившейся ситуации и даже сейчас он нервно вдыхал дым, стараясь не думать о распирающем чувстве в груди и волнении, охватившем его в этот момент. Взглянув на собеседника, едва заметно улыбнулся, поняв, что тот так же взволнован.       Предпочел на вопрос столицы Сибири не отвечать. Просто стоял, смотря в одну точку, вдыхая и выдыхая сигаретный дым. Тишина была какой-то неловкой: по Коле было видно, что он хочет что-то добавить, а Костя и сам стоял, перебирая в голове варианты того, как продолжить диалог.       Сделав последнюю затяжку, Костя решился разорвать тишину первым. Уралов что-то хотел уже сказать, но услышав сдавленное «я скучал» от Сибирякова, который секундой раньше подумал о том же, вмиг сократил расстояние между ними, так, что бедный парень с испуга чуть не впечатался в стену, и сразу извинился за резкость. — Николай, Коля — зашептал мужчина, — ну только не бойся меня, хорошо? — рукой скользнул по плечу. — я тоже скучал.       Нисколько не соврал.       Уралов мягко перехватывает ладонь Коли, не без сожаления замечая, что она холодная, как лёд, и берет ее в свою. Костя старается быть осторожным, не напирает и не сильно смущает. Аккуратно поглаживает тыльную сторону ладони, как бы успокаивая и давая понять, что не причинит зла, а Коля смотрит так доверчиво, верит каждому слову. Разглядывает Костю, останавливается взглядом то на губах, то вовсе смотрит куда-то сквозь Уралова и краснеет.       Влюблен ли Николай? Однозначно да, но только в этот момент находит в себе силы признать, что первый раз в своей жизни неравнодушен к кому-то, и совершенно не знает, куда деть эти чувства.       Костя заглядывает в эти до одури красивые синие глаза, и словно считывает все, о чем думает сейчас Новосибирск. Не замечает, как совсем вплотную приближается к Коле, и невесомо касается губами его щеки. Отстранившись, задумывается на пару секунд и рвано выдыхает. А сам Новосибирск, казалось, вообще не дышит, только хлопает ресницами и безбожно краснеет от осознания произошедшего. — Можем ли мы всегда быть так близки? — Лучше любого признания почти неслышно говорит Екатеринбург на ушко, и Коля готов поклясться, его сердце почти выскочило из груди.       Вместо ответа Новосибирск отстраняется, и, не разрывая зрительного контакта, сплетает их пальцы рук в замок, улыбается так смущенно, и неуверенно тянется губам Екатеринбурга. В этом поцелуе не было ни капли страсти — на это времени хватит. Сейчас они целуются совсем невинно, едва касаясь губ друг друга: Костя вкладывает в поцелуй все свои чувства, что теплились в его груди все это время, и Коля пытается ответить тем же.       Отстранившись, смотрят друг на друга так счастливо, и улыбаются так искренне, что кажется, будто их улыбки способны растопить весь снег, что нападал за утро.       И совсем неважно, что по совершенной случайности Матвей проходил мимо и сквозь огромные панорамные окна их видел.