С силой повергнут на землю

Им удалось увидеться только в июле, на огромном ледяном плато, расстилавшемся там, где некогда был Париж. Не знай они о том, пейзаж, особенно после кромешного ужаса последних дней, мог показаться и мирным: абсолютная тишина и безоблачное голубое небо. Вот только солнечный свет, отражаясь от бесконечной белизны, стал резким, беспощадным. Холодный ветер переметал снег и всё норовил припорошить их обоих, стоявших лицом к лицу. На леднике, при такой погоде им следовало бы одеться потеплей, но оба были в летних костюмах и в туфлях на тонкой подошве. У них даже шарфов не было. — Это конец света, — мрачно сказал Азирафель. — И как тебе, хорошо? — тут же поинтересовался Кроули. Просто не удержался. Азирафель посмотрел на него пустым взглядом, а потом вспылил: — Мне жутко, Кроули! Ужасно жутко, а ты как думал? — Прости, прости, — сказал Кроули. — Чудовищно бестактно с моей стороны, но это такая песня. Была такая песня, и я… ты понимаешь… — он смущенно умолк. — Прости. Азирафель безутешно пнул снег у себя под ногами и, казалось, изо всех удерживался, чтобы не чихнуть. Кроули прищурился. На его памяти ангел не простужался ни разу. Значит, пытается сдержать слезы. Нужно срочно сказать что-нибудь. Кроули завертел головой, спешно подыскивая тему для беседы, какую угодно, лишь бы избавить от неловкости их обоих. — Подумать только, совсем недавно их беспокоила проблема перенаселения, — заявил он, пытаясь поймать деловой тон. К счастью, они с Азирафелем были теми еще «извечными противниками» и совершенно отвыкли от любых баталий друг с другом, кроме словесных, так что он все-таки успел уклониться от хука справа, но поскользнулся и не удержался на ногах. Вскочил мгновенно и как раз успел отпрыгнуть, уходя от следующего удара. Ангел несчастный, хоть и злой, был много лучше несчастного всхлипывающего ангела, уж в этом-то Кроули был уверен. — А ну прекрати! — завопил он, в очередной раз едва успев уклониться. — Стой! Ты же поранишься! Вся воинственность покинула Азирафеля мгновенно. Он уронил руки и сник. Кроули тут же почувствовал себя опустошенным (вот уж с чего бы?), но видеть безнадежность в ангельских глазах и вправду оказалось невыносимо. Он подался навстречу, потрепать по руке. Что им нужно сделать, так это рвануть на экватор! Выбросить из головы вот это все, и вперед. На экваторе ведь не может быть льда, так? Они там пару столетий полежат на пляже, попьют пина-коладу со всяческими канапе, а тем временем оставшиеся на земле люди слегка починят планету. Осталось только уговорить ангела, и они полетят, и найдут себе чудненький необитаемый остров. — Азирафель, — начал он. — Кроули… — одновременно заговорил тот. Оба вежливо умолкли, давая другому закончить. Пауза затянулась. — У меня идея, — заявил Кроули наконец. — Почему это произошло? — спросил Азирафель. — Не знаю, — отозвался Кроули, нервно оглядываясь по сторонам. Вести дискуссию на метафизические темы он бы предпочел там, где бы его черный костюм не был единственной кляксой посреди бесконечной белизны. Здесь же он просто мозолил глаза. — Давай обсудим это в другом месте. Есть у меня одна идея… — Никто не сообщал, что готовится нечто подобное. Тебя известили? — Нет. Разумеется, нет! Ты что, считаешь, я не сказал бы тебе? В самом деле так думаешь? Азирафель тяжело вздохнул. — Нет, — признал он наконец. — Разумеется, ты бы рассказал. Я просто… Как такое вообще могло случиться, Кроули? — Помню, что как-то они обсуждали Гольфстрим, он вроде бы остановился у них или замедлился. Не помню точно, — сказал Кроули, игнорируя саркастически приподнятую ангельскую бровь. — Полагаешь, их алхимики оказались правы? — спросил Азирафель, и его интонация в точности повторила движение брови. — Полагаю, что алхимиков теперь следует именовать учеными. По крайней мере, сами они предпочитали такое название. Не то чтобы они оказались правы, конечно. На всей этой заварухе разве что штемпель не стоит, «Небеса», — заявил Кроули и тут же пробормотал себе под нос ядреное благословение: глаза Азирафеля стали ледяными, холоднее, чем весь лед вокруг. Ну всё. Теперь точно будет метафизическая дискуссия. — С гораздо большей вероятностью, — сказал ангел, — это ваших рук дело. Нам ведь не свойственно сеять смерть и разрушения. — Прошу прощения? А Потоп? А Содом с Гоморрой? Или как насчет — если ты, конечно, простишь мне упоминание столь древней истории! — нашей собственной Войны? — Войну начали не мы, — проговорил Азирафель, и температура, кажется, упала еще ниже. — А вот это как посмотреть, — пробормотал Кроули сквозь зубы, радуясь про себя, что у ангела теперь и огненного меча при себе нет, и по морде дать не хватает практики. — Ты не сможешь отрицать, что ваши в хрониках отметились по полной и истребили предостаточно. И вообще, это точно не мы, — заявил Кроули, встрепенувшись, поскольку на ум ему внезапно пришел аргумент простой и неопровержимый, — потому что оно было потрясающе эффективно! Это будет трудно оспорить. За такой линией обороны можно спокойно отсиживаться, поскольку если и был у адской бюрократии некий отличительный признак, то это, несомненно, ненависть к любой продуктивной работе и неустанное противление тому, чтобы хоть кто-то делал свое дело как следует. — Хм. Знаешь, но и моих тут тоже не может быть. У удара ведь не было цели, мир просто вымерз весь. А насчет наводнений… Когда заметили, что цивилизации гибнут в потопе как-то уж слишком часто, вышел циркуляр, что следует отказаться от этого метода. — Тогда что? Гипотеза Геи живет и побеждает? — съязвил он, и Азирафель снова сверкнул нечитаемым взглядом, но Кроули не собирался сейчас дискутировать о терминах. — Я не знаю почему так произошло. Я этого не хотел. А в наших Конторах, точно говорю, до сих пор сидят и разрабатывают официальные коммюнике, ведь их-то катастрофа тоже застала врасплох. О, погоди, еще увидишь, как нас с тобой назначат виноватыми! Ты пытался связаться со своими? Потому что меня наши просто игнорируют. Эй! — завопил он, обращаясь к ледяной пустыне. — Это Кроули! Примите мой гадский отчет! Ветер унес его слова и не принес ответа. Кроули был зол, чувствовал себя одиноким, и ему было горько, причем не только за себя самого. Когда он смотрел под ноги, сквозь толщу льда можно было различить далеко внизу верхушку Эйфелевой башни, и башня эта ничуть не волновала его раньше, он никогда не взбирался на нее полюбоваться видом или посетить тамошний ресторан, ведь это была просто дешевая, рассчитанная на туристов безвкусица — а вот теперь у него даже не осталось шансов передумать. — Сволочи! — проорал он, сперва обращаясь вниз, под лед, а потом и вверх, в небеса. — Сволочи! Вы, все! И Те, и Другие! Хреновы недоделанные ублюдки! Да, и я счастлив, что отринул Тебя, и… — Кроули! — воскликнул Азирафель. — Прекрати! Это богохульство. — Отступничество, если быть точным, — прошипел Кроули. — Хотя какая разница! Кому какое дело? Вообще, сам-то я-то кто таков? Богохульство? Мерзость пред Богом? — Ты… Нет! Я не думал о тебе так, никогда, — сказал ангел, переминаясь с ноги на ногу. — В самом деле? — сказал Кроули, и холод одиночества начал рассеиваться, но гнев и печаль остались на месте. Небеса Азирафеля не заслуживали, ангел слишком для них порядочен, это очевидно. Думая так, Кроули сам вдруг немало удивился, обнаружив, что изо всех сил цепляется за лацканы пиджака Азирафеля и бешено шипит ему прямо в лицо: — Как ты это выносишь, Азирафель? Каково оно, знать, что работаешь на шайку отъявленной дряни, и не пытаться ничего изменить? Приди уже в себя, пойдем со мной, отрекись от Него, иди со мной... — Кроули! Кроули, прекрати немедленно! — возмутился Азирафель, стряхивая его руки. — О Госп… нет, я не хотел. Я не то имел в виду! Не так, — прошептал Кроули потрясенно. — Я не пытался заставить тебя пасть, нет, просто… Они почти все мертвы, Азирафель, и мне плохо, а все, чего я хочу, это вернуть свою чертову «Бентли», и от этого мне еще хуже, и еще хочу, чтоб мы вместе убрались отсюда куда подальше и прекратили думать обо всей этой гадости. Я знаю, что ты не понимаешь, и просто хотел, чтобы ты понял. — Тш-ш-ш, не надо, — сказал Азирафель, печально и тихо. — Разумеется, я понимаю, мой дорогой. Я вот просто хочу вернуться в свой магазин и чувствую себя виноватым за эти мысли. Все время думаю, что мог бы сделать куда больше, спасти больше людей, если б меня не отвлекли эгоистические желания. Если б я только мог, я бы вернул тебе твою машину. Но нельзя отчаиваться, по крайней мере, мы не должны позволить отчаянию нас остановить. На юге люди еще остались. Нам следует направиться к ним и посмотреть, чем им можно помочь. Ведь так, Кроули? — Предлагаешь вернуться к работе? — не поверил он. — Ты спятил? И Небесам, и Аду до звезды, делаем ли мы вообще хоть что-нибудь. — Нет. Я предлагаю лишь помочь людям остаться в живых и сохранить здоровье. Всем, кому только сможем, — сказал Азирафель. — Помочь? Такого точно нет в моей должностной инструкции, — Кроули все еще сомневался. — Но ведь твоя должностная инструкция всем тоже до звезды, так? — возразил Азирафель и даже смог улыбнуться. А через пару секунд улыбка даже добралась до его глаз. — Давай рассуждать логически: и Небеса, и Ад заинтересованы в том, чтобы хоть кто-то здесь остался в живых. Кто будет возносить молитвы, если все люди погибнут? Кто будет поддаваться соблазнам, чтобы потом низвергнуться Вниз? И мы, где мы теперь возьмем вино? Знаешь, первым, что они сделают после катастрофы, это найдут, из чего производить алкоголь. Вспомни старину Ноя — вот уж кто не просыхал, прости господи! Нам нужно к людям, Кроули. Нас зовет к ним и долг, и наши собственные интересы. — Ты! — заявил Кроули, чувствуя, как внутри зарождается блаженство. — Ты меня искушаешь. Азирафель улыбнулся в ответ совсем не ангельской улыбкой и ласково потрепал его по щеке. — Так пади, — сказал он. Кроули закрыл глаза и позволил себе постоять просто так, чувствуя только тепло ладони — и то, как оно заставляет отступать даже здешний лютый мороз. — Ну прирожденный искуситель, — заговорил он наконец. — Кто я такой, чтобы устоять? — Тогда в путь, — отозвался Азирафель и развернул крылья. — Давай-ка убираться с этого ледника. Кроули последовал его примеру, и солнце, несколько озадаченное ослепительной белизной его перьев, тем не менее заставило их засиять еще ярче. Он уже был готов подпрыгнуть и полететь, но вдруг вспомнил, что ангел говорил ему еще кое-что. Кое-что странное. — Азирафель, — начал он, и тот, мгновенно оценив интонацию, принял вид озадаченный и невинный. — Что ты имел в виду, когда заявил, будто мог бы спасти больше людей, если бы не был эгоистичен? Где твои книги, Азирафель? — А-а, — протянул ангел и улыбнулся той самой улыбкой, что была у него припасена для разговоров, которые ему не очень-то нравились. — М-м? Знаешь, а я не перестаю удивляться. Как так выходит, что мой моральный облик симпатичнее твоего? — усмехнулся Кроули, на этот раз безо всякой горечи. — Давай уже, полетели! — Наперегонки до тропиков, — отозвался Азирафель, прянул в небеса и мгновенно ушел в точку. Крохотную белую точку на самом горизонте. — Эй! А ну постой! — завопил Кроули и бросился следом. Внизу глубоко подо льдом лежала Европа, погребенная во мраке и тишине. А высоко в небесах мертвое молчание то и дело рассыпалось смехом и криками двух существ, что сейчас одни на целой Земле могли помочь планете хоть чем-то, и которые как раз мчались туда, где еще нужна была их помощь. * * * * * * * * * * Вот, крепкий и сильный у Господа, как ливень с градом и губительный вихрь, как разлившееся наводнение бурных вод, с силою повергает его на землю. Исайя 28:2.