Теория суперструн

Всë вокруг вмиг стало ослепительно белым. Пропали люди в халатах, маленькое окошечко в толстой двери — да и сама дверь тоже — прибитая к полу кровать и постельное бельë. Кажется, Больной шëл к этому очень долго, но Чистилище точно представлялось ему совершенно не так. Открыть глаза больше не представлялось возможным, настолько ярким был свет — и тем не менее, всë горело белым. Снизу вверх, от пяток до макушки, по телу пробежала дрожь, будто из всего организма что-то собирали, тщательно вычëсывая нужные данные. И, вероятно, нашли то, что искали. Ощущение неприятное, но поделать ничего нельзя, ладно уж. К горлу подобрался тревожный ком, и тело во второй раз пробрало дрожью, но на этот раз — от волнения. Ладони чуть вспотели. Глаза вновь и вновь быстро пробегали по чëрной надписи: «Подсчëт...». В ушах зазвенело. Мгновения спустя звон сменил грохот. Он нарастал, становился ближе, будто груда падающих прямо на голову камней, и, достигнув своего пика, исчез. Тишина. Не слышно было даже биения собственного сердца, словно его и не было вовсе. «Подсчëт» исчез. Снова белизна. Ещë секунда, и на еë месте появились два двузначных числа. Три слова поставили крест на всëм...

«Начать заново?»

○Да.

Другого варианта не было. Судьба, похоже, решила хорошенько так посмеяться... I. Временнóе измерение дало сбой. Его звали Арсений. Арсений Попов. Четвëртый из команды «Шоу Импровизаций», профессиональный актëр родом из Омска. Ростом под сто девяносто сантиметров, с короткими, немного жëсткими угольно-чëрными волосами, отливающими серебром под светом ламп, большими глазами цвета пьянящего летнего воздуха и безоблачного неба. На лице виднелась лëгкая небритость, а ещë адский труд, проделанный, чтобы добиться того, где он сейчас. И его силуэт отпечатался на сетчатке чем-то знакомым — нет, чем-то до боли родным. Весь мир затуманился. Антон не мог отвести глаз от одного единственного чëтко видного образа, хотя смотреть на него было эквивалентом разглядывания слепящего солнечного диска без очков в самый жаркий день в году. Он почему-то знал, что Арсений терпеть не может рыбу, обожает фотографироваться — хотя по его профилю в социальных сетях едва ли можно было судить подобным образом — редко улыбается, когда на него не направлен объектив камеры, а ещë болен чем-то... Неизвестным. Это точно не могла быть любовь с первого взгляда, ведь сам Антон уже состоял в отношениях, да и вырос он давно из такого — это нечто совершенно иное. Арсений также не мог быть просто красивым мужиком, которого хочется затащить в койку на ночь, а потом забыть навсегда. Он казался таким близким, что каждая черта его лица, родинки на предплечье, непослушные тëмные волосы, чуть растрëпанные дождëм и ветром, его впалые голубые глаза — всë, всë было словно давно выучено наизусть и сдано на «отлично» на выпускном экзамене. В голове билась непонятная мысль: «А ты не постарел ни на один день». Но почему, если они никогда раньше не встречались? ... Разве? Вспомни, Антон. Хоть что-нибудь, что-нибудь вспомни, пожалуйста. ... Говорят, что сначала ничего не было. Вернее, сначала была точка — или не точка, а сгусток материи, спровоцировавший взрыв, который в свою очередь дал начало всем началам. Словом, то, что однажды станет Вселенной, распадалось на мельчайшие частицы бесчисленное количество раз. Атомы разлетались на разные концы бесконечного пространства, и казалось, что шансов встретиться снова даже меньше, чем ноль — и тем не менее, они, формируя новые и новые тела, не переставали стремиться к воссоединению. Странная наука, если спросите меня. Странно, что людей, которым не повезло хранить в себе атомы-любовники, начинает тянуть друг к другу, но крайне забавно, что эти же люди не способны сопротивляться этой тяге. Они, подобно птицам в их первую весну, понятия не имеют, что это за чувство, что толкает их вперëд, заставляет опрометчиво выпрыгнуть из гнезда, но поддаются ему, слепо позволяют вести себя... Нам, впрочем, легко судить с высоты нашего полëта. Вы, да и я тоже — лишь наблюдатели. Вы не переживали того, что мне придëтся описать, и я был бы счастлив завершить всë на какой-нибудь условно позитивной ноте, сказать, что всë будет хорошо, но, к сожалению, я здесь не с тем, чтобы лгать вам. Я был бы счастлив, если б вы закрыли то, что читаете, прямо сейчас, если ждëте счастливого конца, потому что его не будет, и вы разочаруетесь, а винить будете меня. Даю вам последний шанс. Вы остались? Хорошо, тогда поговорим о Вселенной. II. Первое измерение. Одномерное. Ось х. Осмысляется... Осмысляется... — Я не знал, что ты ещë и бармен, — Антон огладил подушечкой пальца грани наполовину пустого стакана, бездумно пялясь на его слишком крепкое для вторника содержимое. В горле с утра стоял какой-то противный ком, не дающий сделать и вдоха без поломанной хрипоты. Больно. — Я вообще ведущий, — мужчина за стойкой, которого Антон знал слишком хорошо, бессмысленно оглянулся назад, потом повернулся обратно к нему, облокотившись на тëмную поверхность. — Не в моих привычках интересоваться чужими делами, однако скажи, что ты здесь делаешь? Тот не поднял глаз, посмотрел только на аккуратные руки, сложенные в замок перед ним. Сделал глоток из стакана. Задержал дыхание. Алкоголь на голодный желудок никогда не был хорошей идеей. Алкоголь в целом редко был хорошей идеей, и Антон прекрасно понимал, что заливать им свои проблемы было лишь временным выходом, иллюзией решения, ведущей в тот же тупик, который заставил его прийти в этот бар где-то на севере Петербурга. На пьяную голову думать не получалось ни у кого, но Антон был ещë достаточно трезв, чтобы контролировать свои эмоции. Непривычно голые — без колец — пальцы взъерошили высохшие после дождя, а потому противные и жëсткие волосы. На тыльной стороне ладони осталось несколько ломких русых волосков. Возможно, это было виной даже не непогоды, а бесконечных испытаний в виде не слишком щадящих укладок и выпрямления непослушных кудрей. — Нет, лучше ты скажи, что ты здесь делаешь. Всë же было хорошо, Арс, зачем так вот брать и уезжать? — Арсений опустил глаза, невесело усмехнувшись, и убрал руку за шею, когда Антон к ней потянулся. — Ты никогда меня не касаешься. Почему? — Я не готов к откровениям, Шаст. Я знаю больше тебя, и, поверь, пребывание в неведении — благо. Антон нахмурил брови, скривив губы, и скептически сощурился на своего собеседника. Тот всем своим видом излучал тоскливое спокойствие, как будто всë было на своих местах. А на местах, конечно, не было ничего. — Блядь, ты что, с экрана сошëл? Зачем такие сложности? Арсений по-доброму улыбнулся. — Ты ещë маленький. Та боль, которую Антон почувствовал, когда Арсений резко уехал в Петербург, ударила по голове чем-то очень знакомым, воспоминанием, которого не существовало, и это явление, Антон точно знает, имеет какое-то красивое французское название, но он и трезвым-то не понимал, что там Арс бормочет себе иногда «по-ихнему», а тут ещë и туман алкогольного опьянения лезет в красноватые глаза. Словом, ни шанса. Но больно, несомненно, было. Это «ты ещë маленький» спровоцировало выброс какой-то непонятной отрезвляющей химии в мозгу. Антон хотел просто резким движением притянуть Арса к себе, впиться в его губы, на которых, Шастун уверен, ещë остался жгучий привкус шампанского, но Арсений был сильнее — и трезвее — его, а потому такая наглая попытка, даже подпитанная эффектом неожиданности, успехом точно бы не увенчалась. Скорее всего, Антон за свою выходку если не получил бы по лицу, то оказался бы вышвырнутым из бара в ту же секунду. И правильно. — Я просто не хочу тебя потерять... — выдохнул он, зная, что Арсений услышит, и зачем-то добавил: — Опять. Нависла долгая пауза. Арсений молча пялился на начищенный до нездорового блеска стакан, стоя по другую сторону барной стойки и, по ощущениям, по другую сторону вселенной. — Поговорим, когда оба будем трезвыми, — вот, что он сказал. В голосе мелькнуло нечто вроде надежды. Хотя, может, это была тень ехидного смешка, который он подавил, чтобы не обидеть Антона и его пьяный бред. Но Антон знал, что это была надежда. По крайней мере, он был в этом уверен, а это уже почти то же самое, что знать. — Я, блядь, трезв, как стëклышко, — пробурчал он, и, конечно, ни доли правды в этом не было. — Поговори со мной, Арс. Прошу. Поговори со мной. Арсений со стуком поставил стакан, не глядя в глаза своего собеседника. Устало склонил голову, вздохнул, поднял опять, занëс руку над костяшками на кисти Антона, но тут же одëрнул, как будто обжëгся. Выдавил из себя слабую, но добрую улыбку. — Алкоголь не делает тебя взрослее, — хрипло сказал он. — Ничего не делает. Антон давно хотел посмотреть Петербург. Без беготни и кучи экскурсий по десяткам, если не сотням музеев, картинных галерей, садов и парков, просто погулять. Встретить закат — или, может, рассвет — потанцевать где-то на набережной, выпить, поцеловаться, выпить ещë и проснуться на утро в тëплых объятиях, в спокойствии и безопасности... Совершенно не в тех обстоятельствах, которые вынудили его приехать в город на Неве теперь. Когда Арсений, чëрт бы его побрал, просто уволился, уехал, не сказав ни слова, и оборвал почти все связи. Именно в тот момент, когда Антон уже собирался сказать ему то, о чëм давно думал — то, что давно чувствовал, и то, что, он точно знал, Арсений чувствовал тоже, потому что это было видно в его глазах цвета блядских цветов, название которых выскочило из воспалённого сознания. Только глаза, правда, с Антоном и говорили на протяжении последних нескольких месяцев. Всë остальное в Арсе молчало. Он прекрасно знал, что «Импровизация» без графа Арсения Попова — не «Импровизация» больше, и всë равно уволился, всë равно оставил Антона одного в Москве. Он знал что-то ещë. Знал и не говорил. — Пошëл ты. Антон не видел, как Арсений разглядывал его с головы до ног, когда толкнул в него недопитый стакан, бросил на стойку какие-то деньги и, совсем немного пошатываясь от того, что смотрел только себе под ноги, толкнул ногой входную дверь и покинул бар. Арсений остался стоять в одиночестве, слушая какое-то радио, доносящееся из угла. Август в Северной столице начался неожиданно резко: дождь, о котором петербуржцы молили на протяжении двух месяцев, разлился над городом в ночь на первое число и не прекращался вплоть до самого вечера. Небо в этот день не скупилось на горькие слëзы, и казалось, что даже здания в историческом центре облегчëнно вздохнули, умывая свои фасады чистой дождевой водой. Петербург затих, наслаждаясь долгожданной прохладой. Радовалось даже массивное тëмно-серое здание Дома городских учреждений на Садовой 55-57 и синагога на Лермонтовском проспекте. Что уж там, купол Исаакиевского собора уже не помнит, когда в последний раз золотился так, что становился способен ослепить всякого, кто на него взглянет. Этот раз, как вы могли понять, был именно таким. Добротный ливень, как правило, всегда даëт начало чему-то новому, и сейчас он, несомненно, помогал городу восстать из пепла, подобно той самой птице, и снова засиять бесконечностью своих красот. Население Петербурга разделилось пополам: первые испытывали безграничное, но тихое счастье, наконец вырвав свои квартиры из цепких лап неимоверной жары и вновь обретя возможность расслабиться дома, а вторые выбежали из парадных в ту же секунду, когда за окном появился лëгкий, совсем невесомый намëк на почти осеннюю прохладу, и наслаждались каждой каплей, которая падала на их лицо, плечи, руки... Оба типа людей разделяли кое-что общее: никого больше не волновало, что и как будет там, в будущем — все без единого исключения в данную минуту жили в настоящем, с трудом начиная верить в то, что оно действительно существует, возрождаясь из пепла вместе со своим городом. А вот Антон лежал на кровати у распахнутого окна и слушал шум деревьев, склоняемых ветром к самой земле. Он давно осознал, что Петербург — не для него. Или он не для Петербурга. Да, наверное, так правильнее. Казалось бы, он давно вырос из всех этих юнешеских «я ищу себя», «я хочу уехать в большой город», «я люблю эстетику Питера» — более того, «эстетику Питера» Антон терпеть не мог; и всë равно именно в этот момент искренне ей наслаждался. Для него мелкие капли, летящие в лицо с улицы, и ветер, перебирающий одежду, были чудесным сопровождением для глубоких размышлений. Так вот, Антон никак не мог понять, почему Арсений его не касается. Не сейчас, не в прошлом — в целом. Никогда не берëт за руку, даже когда это подразумевают роли, которые они вдвоëм играют, либо перехватывает там, где кожа закрыта длинным рукавом рубашки, обнимает всегда так, чтобы ни за что не коснуться открытой шеи, аккуратно дëргает за ткань брюк или футболки, когда хочет привлечь к себе внимание, и держится подальше даже вне сцены, позволяя себе только дружеские похлопывания по плечу и, если повезëт, спине. Честное слово, просто цирк какой-то. Фанатские каналы и группы —Антон видел — разрываются от теорий после концертов, и он отчаянно вычитывает их, чтобы построить хоть какую-то свою. Выходит плохо. Совсем плохо, если быть честным. Чтение фанфиков тоже не слишком помогает — напротив, «хэппи энд», на который надеялся Антон, только приводит его в ещë большее отчаяние. Он почти испытывает на губах тепло, пробегаясь глазами по описанию поцелуя, закрывает руками лицо, шумно вздыхает от безысходности. Писательские навыки его фанатов трудно не признать, однако сейчас они пришлись совсем некстати и сделали только хуже, потому что внутри проснулся такой дикий голод, что сдерживать его было труднее, чем когда-либо. Но не подумайте, что Антон всегда предпочитает надумывать себе всякое и мучиться, как школьник с первой влюблëнностью, вместо того, чтобы спросить напрямую. Арсений просто уходит от ответа, и с этим ничего не поделать, ведь он — признанный всеми мастер говорить о чëм-то на протяжении часа с лишним и не выдать никакой информации о себе. Даже Серëжа Матвиенко, его лучший друг, едва ли обладал какими-то полезными знаниями, хотя Арсений и ночевал у него зачастую, и вëл совместные эфиры, и в целом был близок с ним. Антона бесило его собственное бессилие, а ещë то, что он не мог позволить себе нарушить границы другого человека, ведь давно можно было схватить Арсения за запястье и не выпускать, пока тот всë не объяснит. Можно было крикнуть «я тебя очень сильно люблю» на глазах у изумлëнной публики, которая, может, и не поняла бы ничего, но добавила бы этот момент в папку с громким названием «Артон». Справедливости ради стоит отметить, что Антон делал так несколько раз, но едва ли это сыграло ему на руку. Зал разрывался от аплодисментов и восторженных криков, а в Арсе менялся разве что взгляд: в голубизне штиля зажигался какой-то огонëк, который, однако, растолковать было невероятно трудно. Он даже оставлял намëки, которые мог понять только Арсений, в своих ответах на вопросы во время интервью, но тот с присущим ему одному профессионализмом игнорировал каждое «я хотел бы побывать в его мире». И они оба продолжали жить внутри этой недосказанности и бесконечных намëков ровно до тех пор, пока Антон не испортил всë элегантным движением увешанной браслетами руки. В этот вечер он вошëл в уже выученный наизусть бар на севере Петербурга с твëрдым намерением остаться трезвым только в случае, если всë пойдëт не по плану, потому что если всë получится, то у него обязательно будет компания, с которой можно будет разделить бутылку белого вина. Чëрт, он никогда не был уверен в чëм-то настолько же сильно, как в том, что коллега разделяет его чувства, и наконец пришло время это доказать. Антон, правда, очень долго размышлял над тем, как именно он собирается доказать Арсению серьëзность своих намерений и глубину испытываемых чувств (любви?), дискутировал вслух с несуществующим оппонентом, топил тревогу в горьковатом дыме сигарет и посвятил всю ночь поиску варианта, который позволил бы не доставлять дискомфорта объекту его воздыхания. Арсений ведь не несëт ответственности ни за эти самые чувства, ни за ожидания, которые на него возложили, значит, нельзя делать так, чтобы он чувствовал вину и угнетение совести в случае отказа. Важнее, нужно, чтобы он мог отказать — да, самым страшным для Антона будет осознание того, что он надавил так сильно, что Арсений не посмел отвергнуть его. Ответ, однако, пришëл сам. Конечно, ответы, которые приходят сами, не могут быть обнадëживающими или хоть в некоторой степени удовлетворительными или правильными, но до другого Антон почему-то додуматься не смог. Такова жизнь, я бы сказал: если человек живой, то он обязательно совершит ошибку и, например, примет ответ-самозванец за верный. Арсений, как обычно, стоял за стойкой, в чëрной рубашке и шляпе, идеальный во всëм своëм существе. Он приветливо улыбнулся постоянному посетителю, как будто всë было в порядке. Он давно чувствовал себя безопасно в обществе Антона и знал, что мог продолжать хранить свои секреты прямо у него под носом. Антон же за считанные секунды пути от входа к барной стойке успел проклясть себя, свои принципы и в особенности то, что решил ими поступиться, тысячи раз и заранее начал чувствовать вину за то, что собирался сделать. — Добрый вечер, — улыбнулся Арсений, и это было всë, что он успел сказать. Его схватили за грудки, резко, но почти неуверенно притянули ближе, заставляя наклониться над стойкой. Антон сделал глубокий вдох и чувственно прильнул к его губам. Их первое касание, которое никто не успел распробовать хорошенько: под опущенными веками расширились зрачки, и в голове всплыли сотни воспоминаний. III. Второе измерение. Двумерное. Ось y. Осмысляется... Осмысляется... Вы когда-нибудь испытывали это странное чувство, когда знали, что смотрите на мëртвого человека? Когда знаете, что он умрëт, или когда он уже мëртв, а вы пересматриваете, например, видеоматериалы, где он смеëтся, что-то говорит, чувствует, живëт? Или когда видите его, живого, активного, здорового, но чувствуете, что что-то определëнно с ним не так? Искренне, насколько это возможно в моëм положении, надеюсь, что нет, однако, если интересно, я бы назвал это наружной (как процесс пищеварения у пауков) деперсонализацией: когда этот самый человек в ваших глазах им почему-то не является, пропадает личность, ну, не он это, и всë. Не может этот счастливый парень на экране быть тем самым, кто истекал кровью на холодной земле прямо перед вами. Не может он смеяться. А он действительно смеëтся. И даже, посмотрите только, перемещается, общается с другими, испытывает эмоции... Странно, не находите? Я уже очень долго размышляю над этим и, пожалуй, могу сказать, что именно это чувство создаëт необъяснимые волны внутри меня, когда я рассказываю вам эту историю. Мне то ли печально, как будто в груди что-то такое тяжëлое, липкое, удушающее, то ли бесконечно горячо. Если моя память не изменяет мне, то это симптомы тоски? Полагаю, вам лучше знать. Чувства — это по вашей части. Моя задача здесь — повествование. Казани было уже около трëхсот лет, хотя никто не мог точно сказать. В этом городе жизнь начинала вскипать очень редко и на кратчайший период. Обычно он тих, совершенно неприметен, даже холоден, чëрств и неприветлив, как и большая часть городов в трудные для всех времена. А времена действительно были трудные — намного труднее, чем вы сейчас себе представили. — Не трогай! — парень в длинной мантии одëрнул русого мальчишку за руку. Тот испуганно отпрянул от объекта своего интереса, вскинув худые ручонки, обëрнутые потëртой тканью, и устремил на него жалобный взгляд. — Но почему? Эта женщина плачет, ей нужна помощь! Женщина сидела на земле, прислонившись отощавшей спиной к холодной городской стене, и на самом деле плакала, протягивая болезненно бледные руки-спички к каждому прохожему. Еë впалые глаза неясного цвета смотрели снизу вверх из-под тусклых бровей, кожа, казалось, просто висела на костях и была не отличима от кожи мертвеца, бледные сухие губы шептали что-то неразборчивое, на лоб и острые скулы спадали грязные, тонкие тëмные волосы, только подчëркивающие мертвенность всего еë вида. Дрожащие пальцы почти схватили маленького русого мальчика за запястье. — Нам нужно уходить, пожалуйста, не трогай. Паренëк в мантии крепко взял младшего за руку и устремился в толпу, выставив перед собой предплечье, чтобы не удариться о что-нибудь лицом. Показалось, что облачëнная в чëрное плачущая женщина рассмеялась в спину, заливисто и злобно. Никто не знал, кем она была и откуда пришла, но так или иначе эта босая женщина прекрасно сочеталась со всей остальной грязью, запахом гнили и смерти. В городе еë прозвали Чума. Чуму не брал костëр, не брала вода — не брало ничего, она только хватала людей за руки, волосы или за что придëтся и бросала на холодную землю. Никто точно не знал, что происходило внутри того, кто попадал в цепкие лапы этой устрашающей женщины, но Смерть быстро приходила за этими людьми, сделав их болезненно-худыми, окрасив их кожу сначала в цвет запечëного мяса, потом — в цвет раскалëнного добела камня, съедала их целиком, предварительно свалив на них невыносимые мучения. Первое время горожане старались отвоевать невинную душу у Смерти, но тот, кто поднимал упавшего, оказывался обречëн на то, чтобы разделить его судьбу. Так и зародилось в городе новое правило о «спасении утопающего...». Новым его, конечно, едва ли можно было назвать, ведь доброта, простодушие и бескорыстие уже давно были почти официально признаны качествами, граничащими со смертным грехом. Эти люди так долго притворялись, что не были знакомы с состраданием, что действительно забыли, что когда-то были на него способны. Сейчас страдать не только за себя, но и за кого-то ещë звучало для них, как абсурд; им было чуждо вдохновение, окрыление. А последние из тех, кто продолжал лелеять в сердце хоть что-то светлое, пали от рук Чумы. Это был век невежества. Это была болезнь, которая сводила в могилу всех без исключения. Люди впустили еë в душу, и она расширилась до бесконечности, сожрав их до последней косточки. — Где мама? Почему еë забрали? — хныкал младший, вытирая лицо грязным рукавом, от чего на щеке осталось сероватое пятно. Худощавые детские ножки заплетались от усталости и холода, постоянно спотыкались о выпуклые жëсткие камни и чужую обувь. Ноющая тяжесть в животе и лëгкая тошнота извещали о том, что хотелось есть. И спать. И к маме. — Не знаю, — быстро соврал мальчуган постарше, потому что больше ничего не оставалось. Горожане с большим интересом стекались на площадь, дабы стать свидетелями яркого зрелища — единственного, что ставило хоть какое-то яркое пятно в их тëмно-серой жизни. Плотный поток, казалось, не заканчивался вообще. Люди равнодушно перешагивали через худые, бледные и грязные трупы, валявшиеся тут же, у стен. Некоторые из них, может, были и не трупами ещë, но во всяком случае жить им оставалось недолго, и чем они тогда отличались от трупов? Те, кто был ещë относительно бодр, пинали ногами ворон, садящихся то на обувь, то на мëртвые (или полумëртвые) тела, то прямо на чьи-то плечи и головы. Вороны, конечно, не пребывали в восторге от подобного обращения, но не слишком протестовали. Что им ещë оставалось, кроме покорного смирения со своей участью, в конце концов? Их могли запереть в клетке с неизвестной целью, подпалить им крылья, и вороны, эти некогда гордые и свободолюбивые птицы, засунули бы свою честь куда подальше, чтобы никто еë не нашëл. Может быть, они считали, что непокорность и сопротивление — это издержки их предков, каких-то других ворон, а они сами, городские вороны, не могли себе такого позволить. Они сами виноваты в том, что являются лишь воронами, а человек выше их рангом, поэтому имеет право распоряжаться ими, как считает нужным. В центре, именно там, куда стекались горожане, уже зажигались факелы, были слышны свисты, ругань и даже смешки. Впрочем, для них это всë было не более, чем развлечение, так что почему бы и не позволить себе скромное удовольствие в виде короткой ухмылки? Мальчишка в мантии вëл младшего, имени которого даже не запомнил, потому что голова его была занята совершенно другими вещами, как можно дальше от эпицентра всех ярких событий. Он крепко держал его за руку, периодически применяя силу и едва не волоча за собой, потому что тот постоянно спотыкался, а сбавлять скорость было категорически нельзя. Он уже не слышал ничего. Его целью был небольшой дом на окраине города. Взрослые считали его то ли заброшенным, то ли заражëнным, и большинство из них предпочитало не показывать там своего не слишком жизнерадостного лика, поэтому беспризорники полноправно завладели им. — Тебя как покликают? — паренëк присел на корточки перед ребëнком, хотя и без того был выше всего на полголовы, быстрыми, но аккуратными движениями поправил на нëм испачкавшуюся одежду, не заглядывая в глаза. Тот уже перестал хныкать, и влага неприятно засохла на его щеках, образовав странного вида разводы, смешавшись с копотью. — Антон, — ответил он, не шевельнувшись. — Антон... — невесело и задумчиво повторил старший. Кажется, он собирался сказать Антону что-то очень серьëзное и очень важное, но не решился, тяжело вздохнул, задержав руки на длинной рубахе из сукна, воротник которой поправлял на младшем. — Мы сейчас зайдëм в эту дверь. Ты, пожалуйста, не слишком там шуми, хорошо? Антон часто закивал и сглотнул. Голод опять заиграл в животе, но благополучно остался незамеченным. Тяжëлая дверь открылась с удивительно тихим скрипом, и старший прошмыгнул внутрь. Антон замешкался, пусто уставившись на порог, но быстро собрался и тоже вошëл в помещение. От пола ощутимо веяло холодом, а глаза едва ли могли видеть дальше кончика вмиг раскрасневшегося от пыли в воздухе носа. Антон чихнул один раз, второй и уже замахнулся на третий, когда чья-то холодная рука схватила его за нос, и вместо громкого звука получился сдавленный, больше напоминающий сухой кашель. — Тихо ты, — буркнул кто-то, взял его за маленькую ручонку и повëл за собой: куда-то вперëд, потом, вроде бы, вправо, а потом Антон потерялся в сотнях догадок и перестал следить за дорогой. Когда на глаза больше полагаться нельзя, другим чувствам приходится обостряться. Сильнее всего напрягся слух, но и тот не уловил ничего, кроме шума собственных шагов. Наконец, показался свет. Тусклый, безжизненный, но свет. Кто-то привëл его в помещение, назвать которое светëлкой язык не поворачивался, хотя это была именно она. Уставшие детские глазки смогли разглядеть несколько размытых фигур: одна высокая, расслабленная, с изящными очертаниями, вторая чуть пониже, но тоже красиво сложенная, третья мелкая совсем, массивная, крепкая. Где-то явно были ещë люди, — их присутствие отчëтливо ощущалось, — но видно их не было. — На кой вы его привели? — подала голос мелкая фигура, и кто-то сжал руку Антона сильнее. Он прочитал этот жест как призыв не беспокоиться и попробовал посмотреть на фигуры уверенно, свысока, как будто они могли его видеть. Может, они и в самом деле могли. — Погоди ты, — у той фигуры, что была самая высокая, голос был не такой грубый — наоборот, спокойный, бархатный. Намного более приятный. — Посмотри на него, такой зашуганный. Уверенный взгляд не сработал. Чëртова высокая фигура. Хватка на ручке Антона ослабилась, и сбоку послышались шаги. Кто-то отошëл, кажется, к стене. По комнатушке разлетелся громкий шорох, скрежет, и через несколько мгновений стало светлее. То ли свечи, то ли что, Антон так и не понял — не тем был занят. Две из трëх фигур стали отчëтливее. У той, что низенькая и коренастая, были волосы чëрные, как смоль, длинные, собранные где-то сзади. Грязноватое, загорелое лицо, с густыми бровями, сведëнными к переносице, мелкими сверкающими глазками, доверия не внушало. Ноги были широко расставлены, отчего сама фигура казалась больше и будто увереннее. Массивнее. Одета фигура была в грязную льняную рубаху, заправленную в штаны. Вторая фигура была почти полной противоположностью: выше на голову, явно старше, как будто бережно вырезанная из дерева. Тëмные серо-коричневые волосы были значительно короче, чем у первой, и стояли торчком. Глаза были выразительные, хоть и небольшие, и их взгляд был добрее, мягче. Еë рубаха была тëмного красноватого цвета и тоже заправлена в штаны — холодно. Третью фигуру видно не было, хотя она собрала на себе весь интерес. Тот самый кто-то, который принял Антона на входе, оказался высоким и худым, с острыми скулами и совсем немного смуглой кожей. Он отошëл и теперь стоял поодаль, скрестив руки на груди и то и дело бросая на него поддерживающий взгляд. Антон почему-то сразу подумал, что это его ангел-хранитель. Насколько верно было это предположение? Судить вам. А диалог, последовавший после долгой паузы, звучал так: — Воля, тебя спрашиваю, на кой?.. — низкая фигура стояла на своëм. Она не смотрела на того, кого назвала Волей, но было очевидно, что обращалась к человеку, который привëл Антона. — Мне его вручил Поз, а ты же его знаешь, будь спокойнее, — Воля говорил тихо, размеренно, в его голосе звучала неподдельная уверенность. Скорее всего, он давно был знаком со своими собеседниками. Удивительно, но низкая фигура действительно приняла более расслабленную позу. — Тебя как звать? — заговорила высокая фигура. Антон представился во второй раз, потому что больше ничего не оставалось. Все три фигуры принялись о чëм-то переговариваться, и их шепот слился в один сплошной шум, из которого разобрать что-то не представлялось возможным. Взгляд тускло-зелëных антоновских глаз зацепился за Волю, как за единственную надежду на безопасность. Тот мягко ему улыбнулся, немного грустно, но очень дружелюбно и спустя несколько минут, потраченных на беседу с тремя фигурами, оказался рядом и расположил горячие ладони на худых плечах Антона. Эта маленькая избушка носила громкое имя «Лазарь», как говорил Воля, в честь Лазаря Четверодневного. В его же честь самый первый житель «Лазаря», Сергей, который в голове Антона так и остался «второй фигурой», негласно носил фамилию Лазарев. Он действительно пользовался большим уважением и действительно имел много общего с Лазарем Четверодневным, но что именно — почему-то никто не говорил. Воля говорил только, что Сергей однажды попался в лапы Чумы и, чудом сохранив свою жизнь, пришëл в эту самую избушку, но больше ничего. Сергей Антону понравился сразу: у него был приятный и невероятно красивый голос, от пения которого, казалось, душа улетала куда-то далеко, оставляя тело, приятное лицо и широкая улыбка, почти никогда не сходившая с лица. Воля однажды сказал, что улыбка эта освещала «Лазарь» изнутри в темнейшие из ночей, и Антон запомнил это на всю оставшуюся жизнь. В его сердце поселилась мечта научиться улыбаться так же, как Серëжа: живо, ярко, воистину искусно. Вскоре стало ясно, что почти никто в «Лазаре» не имел своего имени — вернее, имел, но не использовал его. Ту фигуру, что выше была названа «первой», на самом деле звали Арсений, но Антон узнал об этом намного позже и совершенно нечаянно: Арсений всегда отзывался на Попа, а спрашивать казалось чем-то неприличным. Он тоже Антону понравился, но долгое время держался отстранëнно, хотя никогда не позволял себе сказать грубого слова, был отзывчив и ласков. «Настоящего» имени Воли не знал никто, но так, наверное, было и легче. «Третья фигура» прозвища не имела — Серëжа, и всë на этом. «Лазарь» был создан, дабы предоставить невинным спасение от цепких лап Чумы. Это было тëмное, но тëплое и безопасное безопасное убежище с непривычно большим количеством комнат. Случилось так, что двери его не открывались перед тем, кто был связан с этой страшной женщиной, имя которой не боялись произность громко только здесь. Первое время Антон ещë вздрагивал, когда слышал его, но усилиями Воли, ставшего ему настоящим братом, смог победить в себе этот страх. Когда за стенами стало теплее, они вдвоëм могли даже ненадолго покинуть «Лазарь» и сесть на ещë пока мягкую траву неподалëку. — Как думаешь, она видит свои собственные крылья? — забвенно шепнул Антон, широко раскрытыми блестящими глазами глядя на красочное существо, присевшее на его палец. Его широкие крылья медленно опускались и поднимались, как будто хвастаясь, позволяя разглядеть все узоры, кем-то старательно нарисованные. — Бабочка? — Воля чуть склонил голову набок, ласково и просто улыбаясь. Впервые за долгое время они могли расслабиться. Антон коротко кивнул. — Думаю, нет. — Значит, она не знает, что она красивая? — кажется, он даже расстроился: в лесной зеленце глаз мелькнуло что-то. Сочувствие, может быть. Антон всегда отличался эмпатией. Воля только приподнял брови, продолжая смотреть на него тепло, по-отцовски. — Если только другая бабочка не скажет ей об этом. И то, ей придëтся только поверить на слово. — А ты поверил бы мне, если б я сказал, что ты очень красивый? — удивительно, как быстро менялся взгляд антоновских глаз. Теперь и он смотрел на Волю мягко-мягко, с огромной любовью и восхищением: «И откуда он всë знает?» — Наверное, да. Ты же никогда не обманешь меня. Арсений тогда наблюдал за ними издалека: от приоткрытой двери «Лазаря» — и думал. Не о приближающихся холодах, не о Казани, муравейником шумевшей вдалеке, не об огромной, иссиня-чëрной туче на горизонте, не предвещающей ровным счëтом ничего хорошего — о людях. О своих людях. Кем он был? Неизвестным героем, померкнувшем на фоне Лазарева, спасителем без того, кого нужно спасать, зрителем в сером мире, в который некому добавить красок. Единственным ярким пятном в его жизни, пожалуй, была семья, невольно созданная Антоном, поддерживаемая Волей и охраняемая им, Арсением. И пускай его и звали «Отец» — он был братом. Если вы спросите, для кого именно, то я дам вам ответ: для Антона. Маленький мальчик за свою иногда контрпродуктивную неусидчивость был прозван Шаст и полюбился всем жителям «Лазаря» без единого исключения. — Антон, ты знаешь, как сильно мы тебя любим, — сказал однажды Воля после того, как вернулся из вылазки в Казань один, без Поза. Шаст, испугавшись тогда всего в мире, прижался к Арсению крепко-крепко и ни на кого не смотрел. — Прошу тебя, дай одно обещание... И Антон дал. Антон никогда не жалел о том, что вылетел из университета: «менеджер» в дипломе и не было верхом его мечтаний, тогда о чëм волноваться? Мать тоже не слишком его за это ругала, потому что еë сын никогда, собственно, не был гигантом мысли, не умел профессионально мотивировать («Это вообще как?») и серьëзно организовывать («Хорошо, а это как?») да и не стремился к получению этих навыков. Что по-настоящему его прельщало, так это юмор. Видеть улыбки, слышать смех, что может быть лучше? Антон кажется, ответить на этот вопрос не может: он только-только приехал в огромный город со своим лучшим другом и креативным продюсером и уже успел пособачиться с каким-то «питерским занудой» — зато могу я. Десятки камер, ламп, сотни улыбок и раскатистый смех целого зала способно заменить одно тихое хихиканье. Антон об этом пока не знает. Поэтому рассказываю я. Потому что я знаю. И вы знаете. — Ты, что, мой ангел-хранитель? — Разумеется, — Антон встал со старого дивана, придерживая белую простыню на своей талии, и принял наигранно величественную позу, гордо выпрямившись и прижав к груди кулак. Отросшие тëмно-русые волосы легли на лицо, закрывая один глаз. — Повезло, — хихикнул Арс, сложив брови домиком. Антон почти недовольно скривил лицо и поправил рукой непослушные кудри. — На что это ты намекаешь? — он театрально покрутился вокруг себя, как бы демонстрируя то, насколько неотразимо он выглядел. Не согласиться было трудно. — Ангел, я пошутил. Я очень рад, что ты есть, — они обменялись тëплыми улыбками и одновременно рассмеялись. — Сядь уже. Антон проснулся в ужасе, подскочив на кровати, и панически огляделся: всë та же комната в съëмной квартире, которая ему, вообще-то, не слишком нравилась, но объективных причин на это видно не было, поэтому Антон винил во всëм стресс. Часы показывали двадцать четыре минуты пятого утра. Чуть успокоившись, он устало упал обратно в постель. Вот тебе и зрелище, «на новом месте приснись жених невесте». Наверное, стоило выпить чего-нибудь перед сном, чтобы проспать хотя бы больше четырëх часов. Антон мысленно ругнулся на себя из прошлого, а после задумался над тем, что только что лицезрел. Интересно, это мозг решил подкинуть ему парочку несуществовавших воспоминаний в наказание за принятое решение? Но что такого в поцелуе? По идее — идее Антона, конечно же — разговор должен помочь ответить на все вопросы и наконец принять решение касаемо дальнейшего развития отношений. Видимо, придëтся ещë поразмыслить... IV. О том, как залатать дыры во временнóм измерении. — Прошу тебя, дай одно обещание, — Воля присел на корточки, тяжело выдохнув, но вытерпев адскую боль в ногах, и постарался заглянуть Антону в лицо, но тот лишь сильнее вжался в рубаху Арсения. — Шастун, это очень серьëзно, пожалуйста. Арсений наклонился, бережно взяв Антона за мелко дрожащие плечи, прошептал что-то тихонечко, тоже присаживаясь на колени, и тот наконец развернулся. Воле открылся вид на заплаканное мальчишеское лицо, и в сердце что-то больно защемило. Так сильно не хотелось заставлять маленького Шаста плакать, так сильно было жаль, что он был вынужден проходить через всë это, ведь Антон всë ещë считал его своим ангелом-хранителем и, пускай Воля и утверждал, смеясь, что если кто здесь и ангел, то это Лазарев, стоял всегда на своëм. Лазарев, в свою очередь, понял, куда делся Поз, и, одарив всю троицу нечитаемо-печальным взглядом, куда-то удалился. Это был не его разговор. Воля ещë раз сказал, что он и Арсений пройдут что угодно ради Шастуна, а ещë, что Шастун должен пообещать не открывать дверь тем, кого схватила Чума, даже если это будет Лазарев, даже если это будет Попов, даже если это будет сам Воля. Антону от этого стало больно. Захотелось плакать ещë сильнее, выбежать на улицу, оставить «Лазарь» и всех, кто в нëм есть, за спиной, потому что одному спокойнее. Одному не нужно никого любить. Он кинулся к Воле, крепко обнимая его за шею, плача громко, всхлипывая и задыхаясь. Вместе со слезами выходило всë: досада и обида за Поза, горечь утраты, страх прошлого, настоящего и будущего, безграничная любовь и привязанность. Сквозь боль и беспорядочные вздохи Антон прошептал: «Обещаю» На этом его детство было завершено. И на этом мы с вами перенесëмся на несколько лет вперëд. В «Лазаре» жизнь шла своим чередом. Тëплые сентябрьские дни уступили место холодному октябрю, и бабочек Антон больше не видел, хотя старался как можно чаще выходить на ту самую полянку, где узнал, что эти насекомые не видят собственной красоты. Он пообещал себе говорить каждой бабочке, насколько она прекрасна, во всех подробностях описывать ей узор на красочных крыльях, чтобы она могла им гордиться. Но бабочки почему-то не прилетали. Может быть, они нашли способ увидеть это всë самостоятельно? Или какая-то бабочка решила точно так же, как Антон, и рассказала им всë за него? Но как тогда быть бабочкам, если они все будут знать, что прекрасны? О чëм им говорить? Воля сказал, что бабочки спрятались до следующей весны, потому что их хрупкие крылья не выдержат холодов. Арсений сказал, что они обязательно вернутся к Шасту, чтобы послушать о том, какие они красивые. А потом начались морозы. В город пришлось ходить чаще, и всë больше вылазок стало проходить под предводительством Серëжи — того, который просто Серëжа. — Ты ходил на прошлой неделе, — возражал Лазарев. Он беспокоился за сохранность обитателей «Лазаря» сильнее, чем можно было подумать, и Антон каждый раз, даже спустя года, смотрел на него с восторгом. — Я пойду вместо тебя. — Тебе нельзя! — рыкнул Серëжа. — Я сильнее, ты же знаешь. А если не справлюсь, то погибнет хотя бы самый ненужный. — Да как ты?.. — Лазарев даже не знал, на что именно реагировать, с чего начать. Спорить было трудно. В такие моменты Поза остро не хватало всем. Антон напряжение переносил тяжело и вышел на улицу, часто моргая, сдерживая слëзы. В горле встал болезненный ком, а глаза жгло то ли от горячей влаги, то ли от холода. А холодно действительно было: снег уже лежал вокруг, слепящий, колючий. Антон поëжился. Желание бросить всë и сбежать накатило снова. Это было то, что он ненавидел в себе больше всего — «заячий» характер. Хотелось быть смелым, вдохновлять, вести за собой, как Лазарев, как Воля, а получалось только убегать, как... Как Шаст. На плечо легла чужая рука. Гадать, чья она, не пришлось. Арсений всегда так делал: молча был рядом. Не было точно ясно, каким образом, но это помогало. Антон чуть откинулся корпусом назад, кладя голову на плечо Арсения и смотря куда-то в бледно-серое небо. Стало немного теплее, хотя всë равно по-колкому морозно. — Знаешь, что мне сказал Поз, когда привëл тебя? — у Арсения голос был немного хриплый, успокаивающий, но серьëзный. — Что? — Что у тебя глаза другие. — Какие? — Понятия не имею, если честно. Красивые, наверное, и глубокие. Антон улыбнулся параллели: получается, он сам — бабочка, которой нужно иногда напоминать о том, насколько она прекрасна. — Интересно. А что ещë Поз сказал тебе? — ему было не столько любопытно, сколько тепло и лестно: Поз, которого он любил всем сердцем, увидел в нëм что-то ещë в их первую встречу. — Не поверишь, — усмехнулся Арсений. Ему тоже было тепло. — Что ты никогда не будешь один. Здесь толкования и не требовалось. Поз обещал помочь — Поз помогал, а Арсений не мог уничтожить плоды его трудов. — Спасибо. Антону думать не хотелось, но мысли лезли в голову сами собой. Ещë чужая вздымающаяся грудь под головой ощущалась немного странно. Арсений дышал размеренно, глубоко, как будто старался распробовать колючий холодный воздух, наполнить им себя всего — или, наоборот, согреть пространство вокруг своим тëплым дыханием. Он, вообще-то, не любил осень, но как-то уж так получилось, что приходилось переживать еë каждый год. Терпеть, терпеть, терпеть эту серость, зарываться с головой в хозяйство, лишь бы не лицезреть еë... В итоге на вылазку в Казань-город отправился Воля: Лазарев запретил Серëже идти, а сам неожиданно оказался занят с приболевшей Иркой, в чью комнату проникнули поздние холода. Арсений «Лазарь» никогда не покидал — так завелось — а Антон, хоть и вырос, был всë ещë мал. В Воле, однако, никто не сомневался: он потерял «ведомого» лишь раз за все года, что жил здесь. Лазарев ему и это, впрочем, простил. Антон же сначала плакал, злился, скучал, сказал даже как-то: «Бог прощает, я — нет», — но решил потом, что ничего своим горем не изменит, и тоже смирился. Не простил, конечно, но смирился. Воля с тех пор редко один выходил, но тут пришлось. Как бы Шастун не просился — всë равно остался в «Лазаре» и долго-долго лежал, не засыпая, вспоминая Поза. Я не рассказывал вам о Позе до этого момента. Антон, впрочем, тоже почти не видел его, но полноправно называл невысокого мальчишку своим лучшим другом. Шесть лет разницы в возрасте не мешали им воспринимать друг друга на равных. Поз был добр, спокоен, находил выход из любых споров даже тогда, когда сам Лазарев оставлял эту затею. Он просидел у постели Антона около двух недель, когда тот только пришëл к ним, помогая восстановиться, разговаривал с ним, отвлекал от дурных мыслей, отвечал на вопросы, которые детям свойственно задавать, а потом это как-то вошло в привычку, и Поз стал приходить каждый вечер, чтобы рассказать о чëм-то новом. — Я так сильно тебя люблю, — сказал ему Шаст накануне, засыпая. — А я тебя сильнее, — ответил Поз, зная, что нет ничего хуже, чем «я тебя тоже». — И Воля тебя любит, и Лазарев, сильно-сильно, и даже Серëжа, хотя ни за что не признается. Антон едва ли не заурчал, а Поз наклонился ближе к нему и прошептал, улыбаясь: — И Арсений тоже тебя любит, но ты только не говори ему о том, что я тебе это сказал, хорошо? Антон улыбнулся широко, кивнул, хихикая, свернулся калачиком и уснул абсолютно счастливый. Поз ещë долго сидел у его постели, поглаживая по светло-русым волосам своей большой тëплой рукой. А на следующий день не вернулся. И Антон знал, что надеяться на то, что Поз просто заблудился где-то по дороге и придëт сам через день-два, было бессмысленно. А ещë Воля сказал, что Поза нет, и не верить его словам Антон себе позволить не мог. Поза нет. И Шаст долго-долго плакал, уткнувшись лицом в плечо Воли. Арсений стоял рядом: он знал, что, пока ангел-хранитель Шаста здесь, в нëм не было нужды — но одно его присутствие уже немного успокаивало. По дому разлетелся грохот закрытой двери в ночь следующего дня: слишком рано для возвращения Воли, но поздно для других «гостей». Антон спал чутко и потому быстро оказался внизу, не без удивления обнаружив там Арсения. — Ты чего? — он замер, глядя на застывшую в слабом ночном свете фигуру. Арсений не ответил, подозвал к себе жестом и указал на дверь. Будь это кто-то из «Лазаря» — вошëл бы беспрепятственно, кто-то чужой — не стал бы ломиться в ночи. Вопросов было много, но задать их почему-то не получалось. — Откройте! — рыкнули снаружи, и снова раздался грохот. Антон испуганно сделал шаг назад, вставая за плечо Арсения. Тот не смотрел на него — только на дверь. Дверь замерла на несколько секунд — и снова сотряслась под чьей-то тяжëлой рукой. — Откройте! — череда быстрых ударов. — Гей, вы, откройте! Антон вслушался в происходящее по ту сторону, напрягаясь всем телом. Голос звучал уверенно, но хрипота и болезненность никак не давали его распознать. Антон был уверен, что слышал этот голос, но чей же он, чëрт возьми, был? Это точно был не Воля: тот стучал по-другому, легко и редко — и не Серëжа, потому что Серëжа вообще не стучал. Отчего-то в груди возникло чувство тяжести, будто вот-вот должно было произойти нечто ужасное, и это чувство было слишком знакомо, чтобы не довериться ему. Антон сжал меж пальцев рукав рубахи. На мгновение воцарилась тишина. Не слышно было даже собственного дыхания — только скромный скрип пола, подвывания ветра в верхней светëлке да нервные перешагивания на улице. Антон бросил взгляд на Арсения: его лицо не выражало никаких эмоций, но напряжëнная поза выдавала нешуточное волнение. Чума схватила кого-то. Чëртова Чума схватила кого-то, обманом переманила на свою сторону и отправила домой. На время. На задание. — Откройте дверь! — ещë несколько ударов, уже более сильных, громких и почти отчаянных. Голос дрогнул. — Шастун, я знаю, ты там, открой! Только один человек не сокращал Шастун до Шаста. — Воля?.. — одними губами прошептал Антон, и глаза его округлились. Задержав дыхание, он рванул вперëд и почти схватился рукой за замок, когда чужие пальцы больно сжали плечо и оттянули назад. — Шастун, мы же семья, открой! Я не преувеличу, если скажу, что Антон испытал настоящий ужас. Двери «Лазаря» никогда не откроются перед Чумой. Что произошло с Волей? Что случилось в Казани? Почему, чëрт возьми, Лазарев отпустил его одного? Антон не помнил больше ничего. Воспоминания оборвались на том моменте, когда он упал спиной в объятия Арсения, прижав их обоих к неожиданно крепкой стене, спускаясь по ней ниже и садясь на пол, и тот накрыл руками его уши, потому что слушать крики за дверью, открыть которую было невозможно, было выше его, Шаста, сил. Вы знаете что-нибудь о том, как возникает связь? Если нет, я расскажу. Не беспокойтесь, на мои слова вы точно можете положиться. «Почему?» — вопрос резонный, но вы же верили мне вплоть до этого момента, не спрашивая себя, во имя чего? Эта черта свойственна читателям: вы слепо отдаëте контроль над собой тому, кто соединил буквы в слова, слова — в предложения, а предложения — в историю, и не позволяете себе усомниться в правдивости прочитанного. Ваше право, впрочем. Так вот, связь. На огромной плоскости миров, имеющих как разные, так и идентичные точки отсчëта, есть тот, в котором вы живëте. Он совсем маленький, едва ли имеет весомое значение на целой плоскости и умрëт совсем скоро, ведь что есть конечная жизнь для бесконечности Времени? Правильно, крупинка, совершенно незаметная, пролетевшая мимо, будто и не существовала никогда вовсе. Не обижайтесь, пожалуйста, потому что ваш мир всë-таки ужасно индивидуален. Именно он содержит нечто, что Времени неподвластно: Любовь. Такой нет больше нигде — по крайней мере, я не видел, а ведь я бывал в таких местах, которые вашими средствами общения описать невозможно. Так вот, она, Любовь, чертовски сильна и всегда выходит победительницей из любых сражений, в которых принимает участие. Времени это не нравится. Оно придумывает для Любви всë новые и новые испытания, терзает еë, рвëт вклочья, запирает, ограничивает. — Я разбросаю людей по разным континентам! — рычит Время и разделяет один гигантский кусок суши на части. Любовь молчит и учит людей собирать ягоды, приручать животных, согреваться и согревать других. Чуть позже люди начнут говорить: «Гори, не чтобы сгорать — гори, чтобы светить» — и Любовь будет горда своими детьми. Но я отвлëкся. — Между ними будут бушевать океаны, наполненные существами, несущими смерть! — Время не учит, оно заставляет людей стареть, растения — вянуть, пламя — гаснуть под проливным дождëм. А Любовь всë молчит и бережно подталкивает людей вперëд нежными материнскими руками. Те строят корабли, выходят в море, приручают самую дикую из всех стихию: воду. Пока получается плохо: множество кораблей тонет, потерпев поражение в битве со стихией или другими кораблями — но люди не сдаются, а Любовь помогает им делать шаг за шагом. Медленно. Осторожно. — Я создам смертельные болезни! — злорадствует Время и высыпает на Землю мельчайших существ, способных, однако, одержать победу над сильнейшим из людей. Любовь спокойна, она создаëт медицину. Люди привыкают к тому, что нужно вести борьбу против врага, который находится внутри них самих, очень медленно и трудно, совершают множество ошибок по пути, учатся, изучают — даже в тайне от других. — Я убью тех, кто любит! — наконец Время думает, что создало свой лучший план. Зачем бороться со всеми сразу, если можно направить всю свою мощь на тех людей, которые содержат в себе самые сильные атомы-любовники? — А я создам их заново, — шепчет любовь и связывает души красными нитями, — им будет достаточно лишь коснуться друг друга... Получается так: если однажды нить была натянута, то порвать еë будет практически невозможно. Верно? Нет, потому что и здесь ваш мир умудрился отличиться. Вы поймëте, о чëм я, чуть позже, а пока сделаем так. Сколько Времени? На шум быстро выбежал Лазарев, приученный спать чутко, оглядел удивлëнно-вопросительно, нахмурив брови в немом восклицании (вслух нельзя — не известно, к чему это может привести), сначала лязгающую дверь, затем бесформенную на первый взгляд массу, в которой он узнал сначала Шаста по кудрявым песочно-охристым волосам, а затем — Арсения, здраво рассудив, что если он до сих пор не спустился к ним, значит, он уже здесь. Арсений поднял на него взгляд, но больше не шелохнулся, продолжая держать ладони на чужих ушах. Он расставил приоритеты: Антон без него не выдержит, а вот Лазарев достаточно умëн, — и Арсений в этом уверен, — чтобы самостоятельно разобраться в ситуации. Шаст в сильных руках пал жертвой очередной волны крупной дрожи, и из зажмуренных тускло-зелëных глаз тихо покатились горячие слëзы. Больно. Больно, больно, больно. Хотелось, чтобы Попов отвесил ему качественный подзатыльник, чтобы тот проснулся и понял, что всë вокруг — это страшный сон, что Поз придëт поговорить вечером, что Серëжа не считает себя самым бесполезным, что Лазарев не в двух шагах стоит, широко раскрыв глаза и сосредоточившись на каждом скрипе старой массивной двери, а в главной комнате «Лазаря» объясняет кому-то план следующей вылазки, что Воля — не за дверью, а у себя в кровати... Но Арсений стукать по голове не спешил. Арсений никогда бы не ударил его. Лазарев замер. Человек за дверью (Антон отчаянно не хотел верить, что это был Воля) сменил приказной, уверенный тон на умоляющий. — Шастун, Антон, Антошенька, ты же там, я тебя прошу, — голос приблизился вплотную к двери, грохот прекратился, — открой, Шастун. Лазарев понял, в чëм дело. Ещë он понял, что выбора не было. Под почти строгим взглядом Арсения он взбежал вверх и пропал на верхнем этаже. Двери «Лазаря» никогда не откроются перед Чумой. И это не красивая метафора, а аксиома. Дверь просто не откроется, и всë. Так был устроен мир, так была устроена Чума, «Лазарь» и их... Соперничество? Снаружи раздался лëгкий свист рассекаемого чем-то тонким воздуха, глухой звук удара о тело, затем грохот падения этого самого тела. Антон этого, к счастью, не слышал. Антона нужно было спасать. Арсений просидел у его постели почти два месяца, отходя только иногда, чтобы выполнить поручения, не терпящие отлагательств. Шаст был совсем плох: мертвенно бледен, понур, почти бездвижен и вечно холоден. Только по тихому дыханию да редкому шëпоту его можно было отличить от трупа. Большую часть времени, впрочем, они вместе молчали. Арсений не заменил бы Поза и его рассказов, не заменил бы Воли и его беззлобных шуток, не заменил бы, в конце концов, Лазарева и его вечных разговоров «только по делу», потому что Арсений — другой. Не лучше, не хуже, просто не такой болтливый, как Поз и Воля, и не такой загруженный, как Лазарев. Просто другой. — Шаст, — позвал он тихо. Антон поднял на него глаза, словно застеленные белой пеленой. — На улице весна, Шаст. Весна — начало новой жизни, это всем известно. Антон тоже думал, что весна — это хорошо. Весной тепло, солнечно, немного душно, потому что воздух влажный, весной — первые бабочки. А он обещал сказать каждой из них, что она ослепительно прекрасна. Он обещания держит. — Шаст, — Арсений отошëл от окна, приближаясь вплотную к низкой постели, сел на колени совсем рядом, тëплой рукой убрал кудрявую чëлку Антона назад и прислонился губами к его лбу. — Шаст, ты знаешь, я тебя люблю. Вставай, душа моя. За время, проведëнное рядом с Антоном в попытках вернуть его на землю, Арсений научился ласке. Антон помнил слова Поза, помнил шутливую просьбу не говорить Арсению о том, что Поз рассказал, что он, Арсений, Антона тоже сильно любит, помнит, как Серëжа громким рычащим шëпотом говорил Арсению, что у него нет души, отведя в угол и думая, что их не слышат. Попов тогда настаивал на том, чтобы Лазарев позволил ему обменять в Казани лекарства, которые у них имелись, на дерево, чтобы починить стены. Серëжа был категорически против, потому что лекарства были жизненно необходимы. А сегодня Арсений назвал Антона его душой. И что-то в этом было такое, что сняло пелену с зелëных глаз, зажгло там огонëк, маленький, но готовый разрастись в горячий костëр при должном уходе. Солнце слепило с непривычки, почти обжигало бледную кожу, свежий прохладный воздух покалывал в носу и забирался под грубую рубаху, дышалось тяжело и едва ли не больно, но весна, кажется, была готова сделать своë дело. Антон, держа Арсения под руку, долго смотрел в ярко-голубое небо, слушал тихий звон капель тающего льда и журчание ручьëв и думал о чëм-то. Они вместе стояли у открытой двери «Лазаря»: Антон набирался смелости, чтобы сделать первый шаг за порог, а Арсений его не торопил, только прижимался плечом к плечу и тоже смотрел на пока ещë тускло-зелëную траву, смешанную с размокшей землëй. Глубоко вдохнув, сделав всë-таки несколько шагов и остановившись на самом пороге, Антон вдруг почувствовал, как горячо колется в глазах. Хотелось плакать. — А здесь... Воля... Он... Да? — уста не могли связать и двух слов, а нос предательски задëргался, как у перепугавшегося кролика. Арсений понял. Арсений смотрел на него спокойно, мягко и продолжал держать за руку, кивнув. Антон, наконец, расплакался, бессильно опускаясь на холодный порог. Арсений сел рядом, подставляя плечо, в которое Антон благодарно уткнулся лбом, и молчал. Волю похоронили далеко отсюда — Антон не знал, где именно, да и не готов был обладать этим знанием. Он не знал и того, что случилось с ним. Лазарев унесëт эту тайну с собой в могилу, однако впредь никто не будет отправляться в Казань в одиночку. Впредь никто не будет один. — Ты не представляешь, как я тобой горжусь, — сказал Арсений, прислонившись щекой к мягким кудрявым волосам. — Ты самый сильный из нас, Шаст. — Давай уйдëм, — Антона хватало только на надрывающийся шëпот. — Давай вернëмся, Арсений, прошу, пожалуйста. Это был первый маленький шаг к восстановлению. К лету Антон загорится снова. К лету Арсений его спасëт. V. Время всеобщее и неизменное, независимое от состояния движения наблюдателя. Многие свои признаки и свойства люди делят с животными — например, базовые потребности в еде, питье или сне, — но, кроме того, есть ментальные и эмоциональные потребности, которые, как мне кажется, являются уникальными именно для вас, людей. Вас не удовлетворяет монотонная обыденная жизнь; вам необходимо что-то возвышенное, вызывающее восторг, ускользающее; вы хотите разглядеть в своей жизни какую-то общую закономерность. Вам нужны надежды, вы хотите чувствовать будущее. Вам нужна свобода (или по крайней мере иллюзия свободы), для того чтобы выйти за пределы самих себя, будь то с помощью микроскопов и телескопов или с помощью изменения состояния сознания, для того чтобы проникнуть в иные миры, преодолеть границы своего привычного окружения. Вам необходимо некоторое отчуждение от жизни, чтобы ощутить еë во всей полноте. Вы ищете успокоения и тихого мира для того, чтобы не терять связей друг с другом, вам нужны восторг и восхищение, чтобы ощутить время и легче перенести сознание собственной бренности. Вы ищете отдохновения в праздниках, отвлекающих вас от серости повседневного существования, вы хотите более более живо ощущать момент пребывания в мире здесь и сейчас, вы хотите видеть его красоту и ценность. — «Друзья Пушкина»? — Антон наклонил голову, чуть вытянувшись вперëд, чтобы видеть название книги в руках Арсения. Почему между моторами он читал, а не курил, например, или не бегал куда-то за провиантом, было не понятно, но что-то в этом было интересное. А Антон ничего, кроме «Друзей Пушкина», у Арсения найти и не ожидал, если честно: что ещë мог читать человек, аристократичности которого завидовал весь Петербург? Конечно, Арсений не мог не знать наизусть что-то из лирики Пушкина, что даже в школьную программу не входит, и, конечно, счëл своим долгом этими самыми знаниями блеснуть. — Все кончено: меж нами связи нет, — он закрыл книгу, придерживая пальцем тот разворот, где остановился, выпрямился, смотря куда-то вдаль. Антон сначала не понял, к чему эта лирическая строчка, и даже нахмурился, а потом улыбнулся противоречиво ярко и сел рядом с Арсением на диван, расслабленно откинувшись на спинку. — Неужели? — рассмеялся он, но Арсений продолжил, послав едва заметную улыбку в ответ и на секунду переведя на Антона взгляд. Тот слушал внимательно, с интересом разглядывая его профиль, который я описывать не буду: пускай останется только для них и вашей фантазии. — В последний раз обняв твои колени, произносил я горестные пени. Все кончено — я слышу твой ответ. Обманывать себя не стану вновь, тебя тоской преследовать не буду, прошедшее, быть может, позабуду — не для меня сотворена любовь... Кажется, более трагично последнюю строчку не произносил ещë ни один человек в истории. Прелести актëрского образования? Может быть. Антона посыл стихотворения немного смутил: он в расставании не видел ничего такого. Здорово ведь, когда двое расходятся по обоюдному согласию? По крайней мере, это намного приятнее, чем, например, когда один из двух партнëров погибает или пропадает без вести. Что тогда делать второму? Считается ли его последующая влюблëнность изменой? — Красиво, — только и сказал он, чтобы не молчать. Получилось не слишком информативно, но Антону доносить было и нечего. — Тысяча восемьсот двадцать четвëртый год, — выдохнул Арсений и наконец повернул к Антону голову. Их взгляды пересеклись и задержались друг на друге. Арсений отчего-то чуть улыбался, тепло и по-доброму, как будто не прочитал только что что-то невероятно печальное и берущее за душу, а печенье предложил, например, и очень надеялся на то, что Антон его оценит. — Меня широта твоих познаний просто поражает, Арс, — Антон не мог спрятать восторженного взгляда. И не хотел, наверное, потому что, ну, зачем? Пускай Арсений читает его взгляд, сколько душе угодно. Сам Арсений в тот момент на самом деле проглатывал язвительный комментарий, почти ощутив его кислоту в горле. Хотя, может быть, это из-за того, что он не пил воды с самого утра, а ведь стоило бы. — Мой отец зовëт эти познания минимальными. — Да что он знает, отец твой? — Антон не вкладывал злобу в эту реплику — наоборот, он рассмеялся, произнося еë. Ему действительно казался абсурдом тот факт, что где-то на планете Земля есть человек, считающий Арсения серым, заурядным, глупым, потому что Арсений в его глазах — личность совершенно необыкновенная, абсолютно другая, восхитительная даже. Уверен, вы не удивитесь, если я скажу, что Антон уже составил себе в голове образ его, как мечты любой девушки, любого парня, любой другой персоны: наверняка, сам Арсений умел любить так, что навсегда, бесконечно, горячо и искренне. Наверняка, если у него кто-то появится, то это будет пара, о любви которой мечтает каждый. — Отец много знает... — вот, что сказал Арсений в ответ. Просто, ясно. Но отчего-то так печально, что в груди появилось это противное тянущее чувство. Вообще-то, Арсению всегда больше нравился Бунин. «[...] И хоть бы в словах-то людских не так уж всë было избито! Значенья не сыщете в них, значение их позабыто!..» — чем не чудо? Философия в лирике, тема тоски и одиночества, да, это — именно то, что нужно. Старая — тысяча девятьсот восемьдесят пятого, кажется, года — книга оказалась в его руках почти нечаянно, но заинтересованность Антона граничила с лестью. Арсений внимание к себе очень любил — может быть, поэтому и стал актëром, — а тут ещë и не кто-нибудь, а Антон Шастун. Не подумайте лишнего, Антон не пользуется огромнейшей популярностью, не влиятелен, да и в целом он — обычный паренëк из Воронежа, учился средне, даже с тройкой в аттестате, вроде как, школу окончил, потом вылетел из университета... И сейчас, вот, сидел совсем рядом, какой-то уж очень далëкий: дальше даже, казалось, чем Икар, но такой же космический. Интересно, из чьих всë-таки атомов он создан? VI. Третье измерение. Трëхмерное. Ось z. Осмысляется... Осмысляется... Я уже столько беседовал с вами о странностях, что, скорее всего, вы сморщите лицо, если я ещë раз спрошу, не находите ли вы странным то или иное явление. Впрочем, я могу вас понять: эта самая странность субъективна и во многом даже безосновательна, поэтому дискутировать о ней можно крайне долго... Всë, я уже вижу, как вы закатываете глаза, предвещая очередное длинное рассуждение об очевидном и скучном. Хорошо, тогда давайте поговорим о том, что нам хотя бы нравится. Что вы любите? Прежде, чем вы дадите ответ самостоятельно, позвольте, я сделаю несколько предположений. То, что вы любите читать, очевидно, и с моей стороны даже глупо это упоминать, ведь в противном случае вас бы здесь не было... Да и меня, впрочем, тоже, потому что я жив ровно до тех пор, пока вы не дочитаете эту работу: как только вы закончите, я исчезну. Все литературные персонажи обречены на такую судьбу, и в этом, пожалуй, состоит цена увековечения в тексте. Если вам интересно, то, нет, мне не страшно — ведь вы можете вернуться, и я снова буду здесь. Вы можете вернуться, чтобы снова порыться во мне и всëм, что я готов вам отдать. Вы определëнно любите копаться в людях, залезать с ногами в чужие души и изучать их сложный механизм, крутить шестерëнки и нажимать на кнопки, пока не поймëте, как он устроен. Может быть, вы ищете механизм, похожий на ваш, чтобы наконец разобраться в нëм. Это путь трудный, тернистый, далëкий, чтобы вы знали. Холодный и заснеженный. Перевал Дятлова, если позволите. Однако я уверен в том, что вы любите причинять себе боль, и в этом мы с вами схожи. Те, кто не любит, закрыли мою работу ещë тогда, когда я посоветовал это сделать, но мы с вами всë ещë здесь, вместе. Отсюда вытекает следующий вывод: вероятно, вы любите риск. В этом я, признаться, не так уверен и могу даже полагать, что вы в себе любовь к риску подавляете, прикрываясь целесообразностью и здравым смыслом. Не мне вас за это осуждать, потому что, ну, кто я, собственно, такой, чтобы осуждать кого-то настолько значимого?.. Или вы и важность своей персоны подвергаете сомнению? Зря. Мне жаль, что я не могу поведать вам все подробности, чтобы звучать убедительно, всвязи с чем мне остаëтся только просить вас поверить мне на слово. А слово моë таково: вы играете очень важную роль в своëм мире. Помните об этом обязательно, хорошо? Дайте мне обещание. Прямо сейчас. Не молчите. Мне нужно услышать ваш голос... Так, вот, получается, что вы не напрасно ослушались меня, когда я настаивал на том, чтобы вы закрыли то, что читаете. В процессе, как выяснилось, вы узнаете много нового о себе: что-то расскажу вам я, что-то вы откроете сами. Я знаю, что есть ещë много того, что вы любите, однако я предпочту оставить это всë вам. Помните, вы в любой момент можете вернуться и сказать мне: «Нет, сидите и слушайте о том, что я люблю», — и я действительно вас выслушаю. На это, к слову, литературные герои обречены тоже. Или вы думаете, мы не слышим, как вы, закрыв книгу, вслух о ней рассуждаете? Как вы, кстати, представляете меня? Вы знаете, кто с вами разговаривает?.. Ведь я ни разу не рассказывал вам о себе, а мы всë-таки знакомы уже достаточно долго. Нечестно как-то получается, не находите? Я так много знаю о вас, а вы обо мне — совсем ничего. Я люблю живопись. Вернее, я люблю искусство, но живопись — абсолютный мой фаворит. Будь моя воля, я бы поселился в музее на постоянной основе, но так, к сожалению, нельзя. Впрочем, подозреваю, мне бы очень скоро наскучило(помните, конечный отрезок и бесконечность Времени), поэтому я не переезжаю жить в музеи и вообще редко в них бываю. Мне больше по душе общение с художниками напрямую, чем через их произведения, ведь кто может рассказать об искусстве лучше, чем его творец? С другой стороны, обладай художник мастерством слова в той же мере, что и кистью, он был бы писателем, но я и не говорю о том, что предпочитаю устные беседы с художниками. Вы знакомы с Винсентом Ван Гогом? Мне не довелось знать ни одного человека вашего времени, которому это фамилия не была бы известна. К сожалению, во многих головах образ Винсента отложился как «художник, который отрезал себе ухо», но вы же не из таких, верно? Верно? Тогда вы понимаете, насколько замечателен и глубок этот человек. Знаете, ему приписывают множество страшных вещей: биполярное, пограничное расстройство личности, даже шизофрению... Я не собираюсь ничего опровергать или подтверждать, давайте просто поговорим. Я искренне завидовал тому, какие отношения он умудрился построить со своим родным братом, Тео Ван Гогом, и, честно говоря, восхищался этим. Эта связь была невероятно прочной — настолько, что никакое жалкое Время (не говорите ему, что я так о нëм высказался, пожалуйста) не удалось сместить эти струны хоть на тысячную долю единицы измерения. Это случай действительно уникальный — исключительный, если позволите. На протяжении тысячелетий подобная связь мне виделась лишь в мечтах — да и сейчас не стала ближе, если уж быть совсем честным, просто теперь я и мечтать не смею. Сила Любви, заключëнной в этом представителе человеческого рода, непостижима даже для меня. По секрету вам скажу, что я бы гордился, будучи существом одного с ним вида. Подумайте об этом. Жена его, спасëнная им же с улицы и окружëнная любовью вперемешку с тотальной бедностью, могла сидеть и часами наблюдать за работой мужа. Иногда — позировать. И этому я тоже завидовал. Он остался жить в еë воспоминаниях добрым, открытым и бесконечно погружëнным в искусство — я же был обречëн погибнуть вместе с его телом. К слову, вы ведь знаете, что художники — не простые люди? Арсений знает. Он много художников встречал за долгие годы контактирования — вынужденного и нет — с людьми с той сторону моря и их огромными судами. Суда действительно были настолько огромны, насколько вы сейчас представили: пускали на свой борт людей, экипаж и пассажиров, при этом треща досками от сотен небережливых шагов и заморских продуктов. Трещал от них, вероятно, и Финский залив, но вода предпочитала выражать своë недовольство нервным плесканием о пологие камни... Насколько, конечно, плескание могло быть нервным. Поймав себя на придании эмоциональной окраски бездушной, вообще-то, воде в заливе, Арсений тряхнул головой, вдыхая колючий январский воздух, пропитанный рыбой, какими-то специями, углëм, людьми — в общем, портом. Холодно. В молодом городе, молодом теле и совсем уж не молодом пальто — уж точно. Тëмно-серое однобортное пальто износилось, кое-где даже немного протëрлось и, казалось бы, уже совсем не подходило для первого холодного декабрьского утра, но перспектива достать новое и на горизонте не маячила — далеко, дорого, сложно. А что делать, не понятно. Положение, так сказать, безвыходное. И безвходное, если рассматривать достойную верхнюю одежду как разрешение на вход не только в тепло, но и в общество более или менее приличное, куда Арсений Сергеевич, в общем-то, прекрасно бы вписался со своим доходом и манерами, если б не треклятое пальто. Он сам думал именно об этом, стоя скраю, подальше от главного центра событий, но достаточно близко, чтобы иметь возможность рассмотреть не только тоскливое серо-голубое небо и поразительно спокойные мелкие волны, но и огромные баржи. Ветер, неизменно присутствующий на заливе двенадцать месяцев в году, легко перебирал его угольно-чëрные волосы, заботливо уложенные назад, оглаживал воротник прохудившегося пальто, игрался с подолом, обвивал длинную начищенную трость с ручкой в форме головы массивной собаки. — Арсений Сергеевич? — за спиной раздался высокий голосок. — Добрый день. — Здравствуйте, сударыня. Графиня Суркова. Это была простая, насколько люди еë кровей могут быть просты, добрая дама, неглупая, но и не блещущая — по скромной оценке Арсения Сергеевича — гениальностью, в меру строгая, внимательная и рассудительная. Словом, лестных эпитетов к еë образу можно было подобрать достаточно, а недостатки Арсений Сергеевич предпочитал не выискивать, считая их субъективными, а попытки их найти — пустой тратой времени. — Прошу прощения. Я вас не отвлекаю? — скромно для вида, но совершенно безучастно на самом деле поинтересовалась графиня. — Нисколько, — ещë одна формальность, не имеющая ровным счëтом никакого веса. Как и, впрочем, почти все другие реплики, изрекаемые в обществе таких же, как графиня Суркова. Пустая беседа ради беседы.Она рассказала что-то о погоде, о новостях из Москвы, о тревожных настроениях в обществе, каких никогда ещë не было (и откуда только об этом знала?). Арсений Сергеевич слушал молча, иногда только вставляя удивлëнные восклицания, вздохи, цоканье и покачивания головой. — Арсений Сергеевич, а вы кого-то ждëте? Становилось холодно, ëжилась даже графиня Суркова в своей дорогой шубе, а Арсений всë думал о художниках. — Да. Леонардо Да Винчи писал: «Если ты одинок, то полностью принадлежишь самому себе. Если рядом с тобой находится хотя бы один человек, то ты принадлежишь себе только наполовину или даже меньше, в пропорции к бездумности его поведения; а уж если рядом с тобой больше одного человека, то ты погружаешься в плачевное состояние все глубже и глубже.» Арсений всегда боялся потерять себя. Не услышать, заглушив собственный голос голосами других людей, потеряться — и в жизни, и в себе, и в мире. А потерять себя можно было легко: растворившись в другом человеке или растворив его в себе, как сахар в чае. Чай Арсений, к слову, не пил. Поэтому и держал людей-сахар подальше от себя. Вместе с тем, Арсению всегда хотелось, чтобы кто-то был рядом. Не так, как рядом графиня Суркова, кучер Серëнька из деревни, не так, как рядом постоянные клиенты, слушатели на литературных вечерах и слуга. Рядом — с сердцем, с его бедным, больным сердцем. Возможно, ещë рядом с душой, но это, наверное, получилось бы слишком. Подпускать кого-то к себе настолько близко — это по-настоящему страшно и по-настоящему неосуществимо, по мнению Арсения. Такое маленькое расстояние подразумевало бы, как ему казалось, доверие глубже того, на которое способно человеческое существо, ведь в любой момент в тело мог вонзиться заточенный кинжал, в самое сердце могли быть выпущены острейшие осколки, а глаза, ослеплëнные человеком, и не заметили бы этого. Для Арсения это было невыносимо страшно. Он этого не знал, потому что не верил в родственные души, но нить между ним и судьбой уже была сплетена. Пока ещë не натянутая, она волочилась по земле, петляла, блуждая меж серо-жëлтых, серо-коричневых, красно-серых и просто серых зданий, истералась под грязной обувью, колëсами и подковами, но — к счастью или к сожалению — не рвалась. Истерался под чужими ладонями, дружескими объятиями и флиртующими касаниями и сам Арсений. Истерался под напыщенно-дорогими парадными одеждами — настолько, что мягкая ткань, прилегавшая к телу, ощущалась, как языки кусачего пламени. Истерался под оценивающими взглядами, прожигающими его насквозь, как огонь свечи прожигает поднесëнный к нему лист бумаги. Кто знает, может быть, если бы не случай, Арсений стëрся бы в жалкий порошок ещë до того, как открыл для себя нечто важное. — Неужели у вас свидание, Арсений Сергеевич? — Что же вас так сильно удивляет? — Арсений натянуто улыбнулся, но получилось, в целом, неплохо. — Свидание — это встреча. У нас с Вами, сударыня, свидание. Графиня сдержанно усмехнулась, прикрыв улыбку аккуратной кистью в тëплой чëрной перчатке, резко контрастирующей с выбеленным миловидным личиком, а Арсений добавил совсем тихо, возвращая взгляд на залив: — Пускай и не запланированная. Залив не ответил. Графиня — тоже. В итоге они ещё долго переглядывались втроём: Арсений и Оксана — молча, а залив всё ещё недовольно шумел, пытаясь, вероятно, что-то всё-таки поведать. VII. Пространства высшей размерности. — Что вы бы в себе изменили? — Я хотел бы... родиться в девятнадцатом веке. — Я же вам говорю, он — граф! — Антону хотелось повторить, добавив «великолепный, ослепляющий, просто ахуенный», но внутри образовался какой-то барьер, и получилось: — Стопудовый граф. И Арсению на секунду показалось, что Антон всё понял: что можно по-настоящему кинуться в объятия, расплакаться искренне, потому что нет больше нужды скрываться. Но Антон не вспоминил об этом больше ни разу — просто шутка — и Арсений почувствовал, будто его за руки и ноги привязали к четырём кометам и разорвали на части. VIII. Суперсимметрия мировой поверхности струны Арсений тихо приблизился, обдав губы напротив горячим воздухом. Под закрытыми веками Антона плыли сотни картин: красивые и не очень — содержание многих из них озвучивать не хотелось. Если всë-таки попробовать, то, наверное, получится нечто вроде: «Либо мы мирно скончаемся в собственном доме много лет спустя, либо умрëм прямо здесь и сейчас, и я не знаю, что хуже», — но пробовать Антон не будет. — Арсюш, нельзя, — прошептал он, чуть сведя брови. — Нельзя, ты же знаешь, Арсений... Последнее слово растворилось в воздухе: возможно, из-за того, что Арсений мягко накрыл ладонью нижнюю часть чужого лица, а возможно, Антон и сам не хотел договаривать. Так или иначе, ему ничего не оставалось, кроме как утихнуть, слушая только дыхание — одно на двоих, размеренное, спокойное, тëплое. — Это не считается. Арсений прислонился губами к костяшкам собственных пальцев. Антон поплыл: поверил. Антона никто раньше не обманывал так красиво, правильно и своевременно. Такая пылкая, искренняя и честная любовь в условиях войны, в условиях, когда любовники могут погибнуть в любой момент, казалась сюрреалистичной, однако одна лишь мысль о том, чтобы отказаться от любви, оказалась ещё страннее. Как будто они не могли себе это позволить, потому что это не входило в их полномочия. Как будто что-то извне препятствовало их разлуке. — Нас ждут, — прошелестел Арсений хрипло, так до ужаса интимно, что Антон не сразу уловил смысл его слов. — Кто? Тут в дверь постучали. Арсений в мгновение оказался на стуле за шатким деревянным столом и придал лицу сосредоточенное выражение. Антон всё ещё выглядел растерянно. В комнату зашёл Макарка. — Разрешите? — пролепетал он. Антон кивнул. — Расскажите нам историю пожалуйста. Одну, пожалуйста. Мы уйдём спать после этого, обещаем. Пожалуйста. Офицеры не успели опомниться — помещение наполнилось детьми. На самом деле их было пять или шесть, но для крошечной комнатушки и это — толпа. Ребята уселись в полукруг напротив двух стульев, на которых атлантами восседали Антон и Арсений. С их-то ростом они действительно были похожи на огромные мраморные статуи. — Ну-с, о чём поговорим? — начал осмелевший Антон. — Давайте сказку про любовь! — пискнула единственная девчушка в компании. Комната наполнилась довольным улюлюканьем. Война войной, а добрые сказки по расписанию. — Верно, Шаст, мы хотим услышать историю, — хихикнул Арсений. Он подыграл, он эту историю знает — и ещë он знает, как именно Антон еë расскажет. Тут Шастун сдался: отказать Арсению в такой мелочи, как повествование о них, он просто не мог. — Хорошо, слушайте. Антон уселся поудобнее, скрестив ноги, слегка касаясь бедра Арсения коленом, поймал на себе его добрый взгляд, вздохнул и начал: — Много лет назад, когда я был ещë молод и свеж, — он показательно выпрямился, слушая тихий смех, — мне, вроде как, нравилась одна моя знакомая. Я завоевал еë титаническим трудом, — бледные руки изобразили масштаб вопроса, очертив внушительных размеров круг в воздухе, послышался звон браслета, — и мы полюбили друг друга. Так сильно, что вы и представить себе не можете. Мне кажется, сильнее любви быть просто не могло. Это, конечно, было тогда, в прошлом, но это чистейшая правда, верьте мне, — и ещë один жест: поднятый вверх палец, заостряющий внимание на последних словах. Антон вообще очень много жестикулировал и часто заигрывался. Арсений приглушëнно рассмеялся, сам опустил рукой его кисть и взглянул на детей: те сидели кучкой, затаив дыхание, и завороженно смотрели на Антона. Он бы с радостью к ним присоединился и тоже смотрел на Антона, не отрываясь, вглядываясь к его лицо, как в последний раз, но нельзя. —А дальше? — спросил Макарка полушëпотом. — Вы были счастливы вместе? — Мы ссорились целыми днями, — Антон непринуждённо пожал плечами, — но это ничего, это бывает, да, это правильно, потому что я всë равно влюблялся в неë сильнее с каждым часом... А она — в меня. Добавляя последнюю фразу, он бросил короткий взгляд на Арсения, как бы спрашивая: «Ведь так?» — как бы ожидая поддержки, потому что его неожиданно пробило неуверенностью. Арсений улыбнулся. Кивнул. И всë-таки пересел к детям. Антон благодарно выдохнул и продолжил: — Никто в мире не мог опечалить меня так, как это делала она, — Антон старался на Арсения не смотреть, но боковым зрением улавливал его поразительно расслабленную позу, яркие-яркие глаза и губы, которые совсем недавно были на расстоянии одного поцелуя. — Но никто и не делал меня настолько счастливым... Признаться честно, я до сих пор не могу точно сказать, что разлучило нас тогда, но я пообещал себе найти её. И когда мы снова будем вместе, я уверен, это будет любовь-сказка. — А это как? — оживилась русоволосая девочка, которая Арсению казалась похожей на зайчика. — Это как будто мне будет абсолютно плевать, если это всё сведёт нас с ней с ума. Нам нечего терять, кроме нас самих, — Антон улыбнулся широко, лучезарно, но как-то грустно. Ему было страшно думать о том, чем ему грозит любовь к «ней», но не думать не получалось. В голове крутилось искренне-наивное «а может быть, сможем?», и в этом хотелось быть уверенным. А утром была атака. Антон даже не успел ничего сказать Арсению: они оба подорвались с постелей под отдалённый грохот и крик: — Немцы! Арсений оделся быстрее и бросился к самолётам. Оставалось надеяться, что жители деревни, в которой полк простоял меньше трёх дней, не насыпали песка в бензобак. Арсений старался не думать о том, что может не взлететь, наскоро цепляя костюм и закрепляя шлем. В воздухе пришлось в мясо истереть шею об воротник. Арсений летел один, командиром группы — не впервые без ведомого, но отчего-то чертовски одиноко. И страшно. Предчувствия были плохие даже по меркам военного времени. В этот раз в воздухе с ними боролись не «желторотики», а опытные лётчики. Сильные, суки, хитрые и изворотливые. Арсений чудом ушёл от трели и успел увидеть, как истребитель, сидевший у него на хвосте, задымился и резко накренился к земле. Пилот не прыгал. Вероятно, его задели. Обернувшись ещё несколько раз, он заметил ещё один самолёт с дымком. Машина с рёвом сотрясала небо, не уходя в бок, не поднимаясь, лишь рассекая напряжённый воздух. С осознанием пришёл ужас. «Колхозник» Антона. Сам Антон появился через мгновение с парашютом. Идея была только одна. Арсений прекрасно понимал, что ему как командиру группы будет за такой манёвр. С трудом он представлял только как он собирается его провернуть. Он мысленно пожелал долголетия тому, кто снял фрица с его хвоста, и закружил над перелеском в поисках места для посадки, стараясь параллельно не потерять из вида парашютиста. Сесть удалось. Удалось и найти Антона, повисшего на дереве, за которое зацепился парашют. На груди алели несколько пятен. Упустил. Рваными движениями Арсений перерезал тросы, под руки спустил Антона на иссохшую траву, принялся шариться по карманам, пытаясь найти хоть что-то. Сам не знал, что конкретно. Арсений уже чувствовал ком ужаса и горечи в горле, когда его аккуратно перехватили за запястье. Антон лежал рядом. Бледный. Только глаза ещё чуть-чуть зеленились. — Тише-тише-тише, — залепетал Арсений, кладя горячие ладони на его щёки. — Я тебя вытащу, ты дыши только. Ничего, мы и не такое проходили, да? Его возлюбленный тонет в его голубых глазах, наполненных горячими слезами и ещë более горячим обожанием. Антон замечает в них себя, отважного защитника, большого, сильного и любящего. Арсений до последнего видит его именно таким. Не истекающим кровью на разгорячëнной от боя земле, не неправильным, не преступником, не больным, а близким и родным. Уголки его губ сквозь боль дрогнули в слабой улыбке, и Арсений, конечно, это заметил. Он смотрел очень пристально и попросту не мог позволить себе не улавливать малейшее изменение в лице Антона. Без единой мысли в голове Арс склонился и поцеловал его так нежно, так бережно, будто тот весь был из фарфора, готового рассыпаться в крошку от одного неверного движения, и Антон обжëг его губы последним горячим выдохом. Всë. Вокруг гремит война, свистят снаряды, грохочут падающие истребители, а у Арсения это «всë» в голове никак не укладывается, потому что Антон не мог умереть вот так, потому что казалось, что это неправда и очередной глупый сон, потому что это «всë» на самом деле было простым «ничего». Он положил голову на пропитанную кровью, ещë тëплую гимнастëрку, сжал холодную руку в своей — и ему не ответили. Из глаз покатились горячие потоки слëз, остановить которые не представлялось возможным. Арсений вскочил и закричал в содрогающееся небо — впервые так больно, хрипя и рыча — потянул руками волосы на голове. Его надрывающийся голос сотрясал воздух, пропитанный пылью и смертью. Затихнул, переходя на плач и беспорядочные вдохи, больше похожие на стоны. Арсений зажмурил глаза сильнее, чем когда-либо в жизни, сжимая ткань гимнастëрки на груди, продолжая сдавленно выть, несмотря на то, что воздуха в лëгких уже катастрофически мало. Больно. Вчера он целовал Антона, смотрел на его губы, пересохшие от грязного воздуха, но влажные от поцелуя... И снова целовал. И Антон млел от этой нежности, запретной, смертельно опасной, но такой необходимой. И Арсений едва дышал, когда Антон касался губами его скулы, шеи, оставлял влажный поцелуй в ямочке меж ключиц, а потом снова возвращался к губам. И они оба были уверены, что дальше — только лучше, дальше — только победа. Сегодня он тоже целовал Антона, но тот не ответил. И не ответит больше никогда. И никакого «дальше» у них нет. И осознание больнее, чем любая пуля или осколок снаряда. Не для него сотворена любовь. Глухая боль, она гнездится где-то в горле, в глубине сердца, делая его невероятно тяжёлым. Она не колет, не полыхает огнём — она тихо душит изнутри. Аккуратно давит на грудь, сильнее и сильнее, пока не заменит собой весь воздух в лёгких, пройдя сквозь них, как в «Зазеркалье». И вот, она внутри, уже готова распластаться чёрным, ощутимо весомым дымом, от которого во рту остаётся сухой горький привкус, а из глаз будто пропадает вся влага. Дым тянет вниз, то ли на дно, то ли внутрь одеяла, на тепло которого уже давно стало плевать; он заполняет собой всё внутреннее пространство, медленно и размеренно, создавая тянущее чувство под рёбрами, в животе, заставляет мышцы ног неметь и ныть, потом дрожью проходит по рукам... И не покидает тело. Больше никогда. Глухая боль расширится внутри, сожмётся в один тёмный-тёмный сгусток чувств и затем с новой силой резко ударит по всему, до чего дотянется своими липкими, грязными лапами. Внутри произойдёт маленький большой взрыв. Только он не даст начало ничему новому. Он запустит цикл заново. Арсению чертовски плохо. Он начинал заново миллионы раз, и каждый из них был далëк от того, чтобы увенчаться хоть каким-то подобием успеха. Он встаëт с идеально заправленной белой кровати, проходится босиком по холодному полу: идти далеко было не нужно, стена буквально в двух шагах. Маленькая, совсем маленькая белая комната. И маленький, до боли одинокий Арсений, запертый в ней, как в тюрьме. Впрочем, почему «как»? А Антон всë ещë лежит рядом. Бесчувственный, бледный, почти мëртвый, несуществующий Антон. Каждый чëртов раз Арсений старается сыграть здорового, он же всë-таки актëр... По крайней мере, он уверен, что актëр. И мне так больно смотреть на него, бедного, загнанного, потерянного в огромном мире, и я всë бы отдал, чтобы помочь ему. Я наблюдал за тем, как из раза в раз он делился историей, в которую верил со всей возможной искренностью, и, признаться честно, будь решение за мной, я бы не позволил им держать его взаперти, но они не видят меня, а на глаза Арсению я стараюсь не попадаться, чтобы не усугублять и без того страшную ситуацию, в которой он оказался. С высоты нынешнего опыта я понимаю, что поступил плохо, когда показал Антону и этот эпизод тоже. Может, если бы Арсений сам распорядился повествованием, всё было бы решительно иначе. Но это уже произошло — произошло одно, и единственное повествование, которое я могу вести, это рассказ для вас... Всё, всё, не смею больше задерживать вас размышлениями. Продолжаем. Десятое измерение. Осмысляется... Осмысляется... Ошибка. Всë, что могло произойти, уже произошло. Оторвавшись от губ, Антон не мог отделаться от чувства, что прошло несколько веков, хотя в действительности прошли лишь секунды. Внезапно в голову ударило осознанием: он понял, что случилось — вернее, что случалось на регулярной основе с тех пор, как он впервые взглянул Арсению в глаза. Внезапно всё стало одновременно так ясно и так запутанно, что внутри всё загудело. — Ты обо всëм рассказал? Зачем? У Арсения плечи дрожат, и брови сошлись на переносице. Испытай один раз полет, и твои глаза навечно будут устремлены в небо. Однажды там побывав, на всю жизнь ты обречен тосковать о нем. Небом Арсения был Антон. Однажды взглянув на него, голубые глаза приковались к яркому образу Воронежского парнишки в большом свете навсегда. Однажды испытав его пылкую любовь, безгранично широкую, полыхающую, как лесной пожар, Арсений больше не мог представить своей жизни без Антона. Однажды — однажды. — Мне было так плохо без тебя. Я скучал, пиздец как скучал и не мог ни с кем этим поделиться. Я думал, может, я могу получить помощь... Или... Или хотя бы... Я не знаю, — он устало и беспомощно опустил руки. С тонкого пальца соскользнуло кольцо, некогда сидевшее, как влитое, и с лязгом упало на холодный пол. Поднимать его никто не спешил, хотя в любой другой ситуации Антон поймал бы его ещë в полëте к холодному отвергающему полу, бережно надел бы на палец Арсения, потом подтянул бы его кисть к своему лицу, ласково касаясь губами холодных костяшек. Но ситуация была именно эта, а потому кольцо так и осталось лежать, даже, кажется, потускнев. — Блядь, Арс, ты же знаешь правила! — Антон тихо взвыл, отходя на шаг и закрывая лицо руками. — А что мне оставалось? — Арсений не сдавался, хотя голос его надрывался от разрастающейся боли и чувства гниения внутри. — Семьдесят восемь лет! Семьдесят восемь, Антон, прошу, услышь меня! Ты не выдержал и десяти, а я сдался только на шестьдесят первом. У Арсения перед глазами всë ещë маячила эта страшная картина: потухшие серо-зелëные глаза, устремившиеся в сотрясающееся от боевых действий небо, побледневшее лицо с остывающим поцелуем на губах и грохот, грохот, грохот вокруг. — Так сколько тебе лет, выходит? — нахмурился Антон. Арсений промолчал, поникнув. — Ах, точно, возраст же, блядь, не спрашивают. Представляешь, насколько могло быть проще, не будь ты ебанной королевой драмы? Ты мог сразу мне сказать, мол, так и так, Шаст, мы связаны, но ты мне нахуй не нужëн, потому что я весь такой скрытный, а ещë охуеть какой эгоист! — Я не хотел причинять тебе боль... — Неужели? А может, ты не хотел, чтобы я, узнав правду, принял решение не в твою пользу? Разозлился на тебя? Ты не меня берёг, Арс, ты себя старался обезопасить. — Антон!.. — Что? Тридцать лет, сука, Антон! Восемь из которых ты, я напомню, благополучно меня игнорировал, хотя знал, что всë, что от тебя требовалось, это, блядь, дотронуться до меня. Но ты даже с этим, блядь, не справился! Кто ты такой после этого, Арс? Арсений был тих. Он не знал, кто он такой. Актëр, наверное, не больше и не меньше. Работа актёра — врать и хорошо выглядеть. И если Любовь со всей еë мощью способна обыграть Время, то Арсений был простым человеком, грешным, эмоциональным, смертным, совершающим ошибки и выбирающим неверные пути. Ему никто не помог. Для него эта задача невыполнима. Она никогда не была выполнима, и вы с самого начала это знали. — Я тебе скажу, кто ты, Арс, — голос Антона стал спокойнее. Холоднее, безразличнее. И Арсений вдруг понял, что искренне желал, чтобы Антон продолжил на него кричать, потому что нет ничего, что ранило бы сильнее, чем равнодушие. — Дурак. Единственное слово на ум приходит: дурак. Ну, дурак. Чей это поступок, Арс, кто так поступает, скажи мне? И ты всë ещë веришь, что мы можем быть связаны? Пауза. В глазах Арсения пропала осознанность. Взгляд то ли заледенел, то ли опустел, то ли всë вместе. В груди возникла горькая тяжесть, горячая, душащая, и дыхание совсем затихло. Кажется, лязг разбитого сердца был слышен всему Петербургу, а нить, натянутая между ним и Антоном с невозможной силой, порвалась, ударив грубым концом в лицо, как хлыстом. Больно. Больно. Больно. Невозможно душно, нелепо и глупо. Его Антон стоит перед ним, такой близкий, родной, но отвергший его. Они вдвоëм пронесли свою любовь сквозь века, — буквально, даже если звучит гипертрофированно, — прошли через всë горе, потери, смерть, и даже она не стала для них непреодолимой, вопреки красивому и всем известному: «пока смерть не разлучит вас». И где они теперь? Правильный ответ: нигде. «Их» больше нет. Арсений это ещë не понял, он хочет накрыть руками глаза, тереть опущенные веки с такой силой, что, подняв их, он опять проснëтся в госпитале — или ещë где-то, лишь бы не здесь, лишь бы всë это оказалось дурацким кошмаром. Пусть лучше Антон будет чëртовой галлюцинацией, игнорирующей его, Арсения, существование. Кто кого предал? Не знаю. Это вопрос, ответить на который я не в праве. Или не в состоянии. Может быть, мне тоже больно. Сколько ни живу — а всë больно. Впрочем, я давно убеждëн в том, что Время не лечит, и вы, думаю, тоже это знаете. Скорее всего, у вас в голове уже всплыло событие, заставившее вас в это поверить. Мне жаль, наверное. Это должно быть больно. Арсений в лице Антона потерял в первую очередь друга, и всë то, что он пережил за свои тридцать с лишним лет, и рядом не стояло с этим отвратительным чувством. Отвратительное чувство — безысходность. Потеря. Антон не умер — хуже, Антон живее всех живых, но душа его, сломленная и огорчëнная, хочет рваться к Арсению. Антон живее всех живых — Арсений только что погиб. Когда-нибудь они снова встретятся в переулках времени, будучи уже совсем-совсем другими. Это точно, потому что так правильно. Но сейчас — всë. — Я понимаю, — собравшись с силами, сказал Арсений. Антон молча смотрел в голубые глаза. Пауза затянулась, и Арсений продолжил. — Но перед тем, как ты уйдëшь, можно узнать кое-что? — Ты же и так знаешь больше меня? — съязвил Антон, вспоминая их недавний диалог на этом же месте. Арсений этой колкости уже не чувствует: он пуст. Он как чëртова кукла вуду, в которую поочерёдно иголки вгоняют: какому-то его аналогу сейчас было безумно больно, но ему самому — плевать, в принципе. Он уже потерял Антона один раз, и вот это было больно — настолько, что хотелось прямо сейчас броситься к нему, вжаться всем телом, вдохнуть глубоко-глубоко, чтобы навсегда сохранить в себе лëгкий запах дождя, каких-то цветов и Москвы (от Антона почему-то пахло именно Москвой) и попросить никогда больше так не делать. Арсений не постарел ни на день с тех пор, как на его руках погиб старший лейтенант военно-воздушных сил СССР Антон Андреевич Шастун. — Я мог что-то, ну, сделать, чтобы тебе было не так больно? И снова чëртова пауза, во время которой Арсений успел подумать, что впредь будет ненавидеть не только этот бар, не только этот город, но и тишину. Впредь он будет постоянно окружать себя множеством людей, ходить на все интервью и съëмки, на которые только пригласят, на пробы, на прослушивание, на подработку, лишь бы только не оставаться наедине с собой и звенящей пустотой вокруг. Спереди послышалась лëгкая усмешка. Арсений точно знал, что Антон поджал губы, презрительно сморщил нос, шумно выдохнув, и чуть улыбнулся набок. И это была не та улыбка, с которой он смотрел во время съёмок: светлая, яркая, полная любви и надежды. Эта — совсем другая. Сам Антон почувствовал, что какая-то часть его души начала отмякать к Арсению. Какая-то часть очнулась и металась теперь по всем углам, больно ударясь о стены и крича: «Вот он, вот, посмотрите же, стоит прямо перед нами, и душа его нараспашку, посмотрите, пожалуйста, посмотрите, он никогда не был настолько близко!.. Что же вы делаете? Почему вы отталкиваете его?» — какая-то часть умоляла обнять его, прошептать, что всë будет хорошо, расплакаться, поцеловать, а потом ещë раз, а потом долго-долго разговаривать. Антон решил действовать прежде, чем поддался бы ей, потому что чувствовал, что ещë чуть-чуть — и она его пересилит. — Мог, — спокойно ответил он, и эта безучастность вспорола окончательно все ноющие швы на сердце Арсения, заставляя его обливаться кровью при каждом гулком ударе. — Воспользоваться тем, что ты человек, например, обладающий речью, и поговорить со мной через рот, блядь, а не устраивать забеги на длинные дистанции, марафон этот твой, Москва — Питер, Питер — Москва и по новой. Арсений кивнул, как будто ученик, которому учитель ошибки в проверочной работе за седьмой класс показал, чтобы тот на контрольной их же не совершил. Только вот контрольной, видимо, не будет больше никогда. Ответ был очевиден ещë до того, как был озвучен вопрос — Антон просто его произнëс. На этом, собственно, всë. — Всë, — Антон вторил мыслям Арсения, махнув рукой. — Не хочу больше ничего слышать ни от тебя, ни о тебе. Хватит с меня. Наигрался нахуй. Прощай, Арс. Арсений не проводил его даже взглядом: просто молча пялился на сверкавшее на тëмном полу кольцо, упавшее с его же пальца. Всë. Всë — для них, потому что с грохотом пал лишь сузившийся до одного человека мир Арсения, а весь остальной, внешний, этого и не заметил. Всë, потому что время неизменно течëт, планета совершает обороты вокруг своей орбиты, свету требуется около восьми минут и двадцати секунд, чтобы добраться от Солнца до Земли, люди воспринимают только четыре измерения, одно из которых — временное, а Любовь всë ещë существует. Для Арсения любовь — это быть рядом, это всегда вставать на сторону любимого человека, даже если он не прав, потому что тебе так положено по определению. Да, лично, конечно, можно было нашипеть, высказаться, но это лично, а перед другими — вы всегда на одной стороне. Любовь — это стараться сделать жизнь любимого человека лучше. Любить — не бросать. Так Арсений думал. И поэтому не бросал на протяжении скольки?.. Почти семи грëбаных веков? Была ли это любовь? Или, может быть, нечто возвышенное ради игры обрекло их двоих на созависимость? Попробуйте ответить на этот вопрос сами, пожалуйста, потому что я так и не смог. Да, да, чëрт возьми, да, Любовь существует, и Арсению не стало труднее в неë верить, потому что она несколько мгновений назад стояла прямо перед ним, смотрела своими большими глазами и качала головой, спрашивая, что же он натворил. Любовь есть, но поверить в то, что однажды она к нему, к Арсению, вернëтся, всë-таки будет сложно. Она вернётся, конечно, потому что по-другому быть не может. И тогда мы с вами соберёмся здесь снова.