Холодная улыбка солнца

- Беллрок. Бе-е-е-еллрок. Бе-бе-бе… - Скраэль, изнывающий от скуки и нехватки веселья в крови, это страшно. Скраэль, который решил, что развлечение можно найти внутри крепости, это страшно вдвойне, потому что из живых тут еще два бога, старший и младший: первый шуток не понимает, да так, что действительно может испепелить, а вторая не понимает их так, что обидится насмерть – вот и кончится веселье. Скраэль не отчаивается. Каждый раз лезет к Беллроку первым делом, как дань уважения традиции отдает, и каждый раз получает. Как выражаются смертные – на орехи. Но не делать этого нельзя: говорят, если не разозлить Беллрока, то все пакости пойдут коту под хвост. Никто кроме самого Скраэля так не говорит, но его божественного слова хватает с головой. -Продолжи это, если хочешь битвы, средний. И мы дадим тебе битву. Это было ожидаемо – выражение лица Беллрока возражений не терпело и сомнений не оставляло: угроза битвы висела вполне реальной тучей над головой. Скраэль знает, что потом придется зализывать раны. Знает, что Беллрок не умеет играть, каждый раз действительно пытаясь его убить. Как будто мало им катаклизмов, чтобы еще и вечную засуху обрушить на планету, если Северного Ветра не станет. Скраэль мотает головой и не продолжает. Улыбается фальшиво сладко, убирая руки за спину, и поскорее сматывается из их поля зрения. На безопасное расстояние – так, на всякий случай. Потому что игриво-вредное настроение, и настроение боевое, это разные дни. Сегодня день как раз такой, когда хочется кнопку на стул положить, горшок на голову скинуть, ноги к полу приморозить… Тоскливо оглядываясь на комнату их божественной крепости, Скраэль понимает – нет, тут он сегодня от скуки или заморозится, или заморозит все вокруг. А ведь дело просто в зиме. Как и каждый год, Скраэль впадает в злобу и уныние жарким летом – зимой же будто возрождается, набирается сил и очень хочет озорничать. Смена времен года, не присущая его родному Северу, огорчала. Куда делась вечная мерзлота? Почему нельзя играть в снежки двенадцать месяцев подряд? Об этом он обязательно снова начнет думать весной – когда придет пора Нари. А пока Камелот утопал в первом снеге, заморозках, и Скраэль был доволен. Смотрел сверху вниз: как они там, не перемерзли еще все? - Ты хихикаешь как ненормальный. Голос Нари раздался за спиной внезапно и как всегда размеренно, немного вытягивая гласные, будто бы она удивилась этому хохоту. Она вообще всегда казалась немного удивленной, хотя, зачастую, чтобы ее удивить, приходится приложить усилия. Сложно все еще чему-то удивляться, когда ты прожил двадцать один век от рождества Христова, при том, что жил еще и до него. Бог, увлеченный разглядыванием города в окне, вдруг понял, что действительно гаденько хихикал, пока думал обо всех этих замерзших насмерть людских статуях. В голове его родилась идея. - А ты подкрадываешься как шпион. Что, следишь за мной? Нари фыркнула. Поднялась с четверенек, встала на носочки, тоже высовывая нос в окно. И фыркнула снова, на этот раз, чтобы пустить пар изо рта. - Смертные дети любят играть в снегу. Я лучше послежу за тем, как им нравится жить. - Ты следишь за этим каждый год. За одними и теми же играми и одинаковым смехом. Не надоело, Нари? - Вовсе нет. Это только с первого взгляда все кажется одинаковым, а если посмотреть подольше, то заметишь, какие они все разные. И любовь у всех у них разная. Скраэль не понимал. Ему, по правде, все равно и на смертных, и на то, как они любят жизнь. Он злился. Вспоминал каждый раз, когда смотрел на них, что это из-за человечества планета потеряла первозданный вид. Это из-за них она медленно вымирает, как вымерли когда-то динозавры, как вымирают, по сей день, целые популяции разной жизни. Все то, что они с такой любовью однажды создавали. На лице его отразилось пренебрежение, смешанное с раздражением, а потом по губам прокатилась усмешка. Как гром среди ясного неба – только Нари не заметила этой вспышки, потому что все ее внимание забрали детские шалости. - Тебе так нравится смотреть на это. Ты, наверное, уже все-все знаешь о том, что приносит детям радость, верно? – Привычный рычащий полушепот Скраэля сменился льстивым и почти что ласковым голосом, выдохом на самое ухо сестре. Но Нари и теперь не заметила ничего необычного. Или сделала вид, что не заметила. - Думаю, так и есть. Они всегда играют примерно в одно и то же, а еще почти всегда только в это время. А до этого они ходят в мастерские и в церковь, чтобы там их научили считать и писать. А после – помогают дома со скотиной. Я много наблюдаю! Если Скраэль, которому скучно, может натворить уйму крышесносных проказ, то Нари, которая начала болтать, может говорить часами напролет, так что у того, кто ее слушает, попросту завянут уши. Как цветы по осени. - А ледяные статуи они любят? Фигуры, например, снеговики облитые водой? Расстояния между лицами почти не осталось – щеку богини вновь обожгло холодным дыханием. - О, да! Лет десять назад любили. Но тогда последний раз я такое и видела. Эти дети, наверное, и не знают, как их делать. Вся Нари – любовь, и Нари вся – сила. Когда она говорит о смертных, то в ее голосе можно услышать много, много любви и нежности. Когда она смотрит на них своими огромными глазами, то в этом материнском взгляде очень просто прочитать угрозу для всякого, кто посягнет на их благополучие. Весь Нари и есть жизнь. Скраэль эту угрозу читает, но совсем не так, как угрозу от Беллрока. Читает и ухмыляется, принимая это за вызов. И в голове взрываются фейерверки. Скраэль выдыхает морозом, сажая Нари на ресницы снежинки. Перестает левитировать, перехватывает посох покрепче, и бежит, продолжая хихикать ненормальным, тихим гоготом. Бежит – отбивая эхо по стенам, шлепая босоного по полу, переворачивая планы тех, кто об этом еще даже не знает, вверх дном. Камелот, крепость вне времени, та, что находится одновременно в двенадцатом и двадцатом веках, крепость, что замерла в стазисе и воспарила над землей, это тоже своего рода бог. Не первородный, но более магический, чем населяющие его колдуны и ведьмы. И эту магию им тоже дали они. Вопреки мнению тех людей, которые не раз сдерживали божественный натиск, Скраэль не был безумным. Просто потому что то, что для волшебного, но смертного Мерлина – безумие, то для них, первородных, одна деталь в этом вечном водовороте дел и жизней – пустяк. Вот и выходит, что Камелот: капля в море этих бесконечных веков, столетий, дней. И если говорить по правде, сдерживать натиск у Мерлина до сих пор выходит, потому что Орден позволяет. Силы попросту не равны, и как бы они не старались, если боги решат уронить земной шар в небытие – они это сделают. Потому Скраэль и не был безумным. Он бежал, выпрыгивая из пасти их собственной крепости, ниспадая на крепость чужую, лишь для того чтобы поиграть. Преодолевал барьер, делающий их невидимыми. Приземлялся быстро и незаметно в каком-то переулке. Продумывал идеальное преступление – как будто бы законы имели хоть грамм веса – и распадался на частицы снега, парящие то тут, то там от внезапно налетевшего снега. Стайка детей смеется. Пара взрослых, куда-то очень спешащих, поскальзываются, кубарем катясь по заснеженной дороге, и на этот раз смеется Скраэль, поднимая вьюгу больше. В этот день произошло сразу несколько событий. Во-первых, Скраэль перебрал уйму смертных. Они проходили по улицам кучками или по одному, медленно и быстро, пьяные и трезвые, одетые или слишком тепло, или слишком легко, но никогда – в меру, и в какой-то момент Скраэль поймал себя на том, что ему нравится. Нравится вот так вот притворяться маленькой снежной бурей, разглядывать народ и выбирать жертву. Кажется, он понял, почему Нари так любит заниматься наблюдением, с той лишь разницей, что он себе в этом никогда не признается. Первым шел мужчина, припорошенный сединой в бороде. Голубые глаза этого мужчины показались Скраэлю красивыми, похожими на его собственные, и за этими мыслями бог не заметил, как старик прошел, скрываясь между домами. Ну и ладно – все равно никто не захотел бы играть с некрасивой статуей, цвета глаз-то видно не будет. Дедушка сменился молодой девушкой, за ней топал уведенный с площадки мальчишка. Скраэль подумал, что будет не весело, если ребенок испугается и начнет орать, как резаная свинья, поэтому отпустил и их... Это могло продолжать долго, но терпению его стал подходить конец. Вечереет, скоро мелочь разбежится по домам и тогда-то никакого веселья не будет и в помине. Больше ждать было нельзя. Словно в ускоренном воспроизведении, быстрой перемотке, теряя связь со следствиями и причинами, ускоряясь все сильнее и сильнее, завертелись дела. Снежная буря, вмиг поднявшаяся высоко и громко, налетела на проходящего мимо юношу, сорвала с его головы шапку и унесла ее прочь; парень, раздраженный погодой, все отмахивается и отмахивается, накреняясь то вправо, то влево, теряя баланс с равновесием, ругается на не отстающую пургу, постепенно выходит из себя, и все это до такой степени веселит Скраэля, что он хочет продолжать морозить бедного паренька, усыпать его щеки снежинками, медленно пробираться под одежду и даже кожу, пока, наконец, не доберется своим льдом до сердца, не ранит, точно Снежная Королева – Кая... Нет, безумным он не был. Просто у тех, кто живет бесконечно долго, в конце концов, появляются свои забавы. Вторым происшествием этого дня стал, как раз таки, так неудачно проходящий по улице парень. Скраэль мучал его как мог, медленно морозя, заставляя выплясывать вакханальные танцы на месте, потому как он был просто не в силах сделать ни шага вперед – такой сильный был ветер в одном только маленьком закутке, персональный снежный смерч. А дети, играющие неподалеку, и сами все были в снегу – от ресниц до пят, так, что ничего дальше собственного носа и не видели. Но пора было остановиться. Скраэль подумал, что не увидел, куда улетела шапка бедолаги. Подумал, что лицо у него хоть и не знакомое, но весьма симпатичное, для смертного. С широкими бровями и тонкими губами. Во времена античности по образу таких вот юношей куросы и ваяли. Не изо льда – из камня, но и Скраэль времена античности обошел стороной, так что позволил себе остановиться на излюбленном, составляющем его самого, материале. Взрослым, сидящим по домам холодными вечерами, хочется разве что откупорить хмельной эль, да забыться до завтрашнего утра, пока все не начнется сначала. Детям, наверное, хочется бесконечно сидеть в сугробах и играть-играть, пока губы не станут синими от холода. Чего хотелось этому новоиспеченному куросу? Скраэль не знает, его это и не заботит: статуя-то ведь вышла чудесной. Современное произведение искусства, с замершей на губах робкой улыбкой. Не навечно, но до весны. А потом он растает, окончательно унося жизнь в почву и ручьи, помогая подснежникам напитаться, пробиться ввысь. Скраэлю не хочется думать об этом как об убийстве. Ему хочется думать, что эта работа – лучшее, что он, несчастный юноша, мог дать миру от своего бытия. Поэтому он двигает его – холодного и навсегда неподвижного – к детям. Улетает все той же снежной бурей наверх, слушая, как восторженно выдыхают и смеются маленькие люди, явно не понимающие природу внезапного подарка. И к лучшему. Этим вечером Скраэль прилетает в божью цитадель донельзя довольным, насвистывая себе под нос какую-то песенку и размахивая посохом. Шалость удалась.