Наконец-то

      Прохладный ветер пробивается сквозь неплотную майку и словно человеческими пальцами обводит торс, тут же пропадая, стоит только встретиться с чужими глазами. Чувства и эмоции замирают, а внутри всё пронизывающе стынет до ненавистного ощущения лёгкой тошноты.       — Манджиро, — тихо, хоть хочется как можно громче, вырывается из губ парня.       В глазах неприятно пекло, губы поджимались, а уголки непроизвольно опускались вниз. Первая слеза. Такемичи не может контролировать бешеный порыв эмоций, который вонзается в него острым, раздирающим тело в мясо и кровь, лезвием.       — Давно не виделись, — парень напротив слабо улыбается и устало склоняет голову, — Такемучи.       Ноги ватные и совсем не слушаются хозяина, когда он резко от бессилия падает на колени. Потные ладони закрывают лицо, пряча слёзы и сопли, но хриплые и прерывающиеся звуки толчками вырываются из него. Как бы Такемичи не пытался их остановить, заглушить глубоко в себе. Пальцы подрагивают, с силой проходятся по коже, оставляя красные, но тут же исчезающие, полосы.       Легкие шаги постепенно приближаются — это никак не скроется от навострившихся ушей Такемичи. Внутри снова всё напрягается и взгляд поднять на человека, которого он не видел тринадцать лет*, тоже невообразимо сложно. Кажется, ему легче спрыгнуть с обрыва и разбиться о скалы, или застрелить себя после ряда невыносимо долгих мучений, чем посмотреть на него и заговорить.       Уже чувствует его холодные руки на спине и горячее дыхание, раздирающее шею. Чёрт, Такемичи готов улететь в астрал или с головой погрузиться в давящий вакуум только бы не чувствовать всё это, не ощущать заново.       Тот день, нет, точнее ночь, он запомнил навсегда, запечатлел всё, что только довелось увидеть и ощутить. Сейчас, спустя долгое время, он до сих пор ощущает каждый удар, оставленный Майки, каждое колючее слово, выплюнутое изо рта. Хочется забыть и одновременно помнить всегда, слышать каждое последствие на своём теле и видеть на других, помнить каждый отголосок решающего всё дня везде.       — Тише-тише, — Такемичи слышит, да, именно слышит его слабую, наверное, и усталую улыбку.       Ледяные пальцы осторожно касаются ладони младшего, аккуратно поглаживают, как бы принуждая к доверию. Внутри что-то приятно шипит, скребёт по ребрам у обоих.       — Да, давно, Манджиро, — чуть успокаивается, тыльной стороной руки размазывая слезы и сопли по лицу.       Темноволосый отстраняется. А Такемичи так и хочется притянуться обратно, с головой вовлечься в его разгоряченные и в то же время холодные объятия. Каждый участок тела, где ощущались чужие касания и испепеляющее дыхание, точно магнит притягивало Манджиро обратно, желало большего.       Улыбка на лице Майки теперь шире и искренней, а в глазах что-то не свойственно блестело.       Наконец.       От подобного вида друга внутри снова всё застыло. Как будто перед ним совсем не Майки, которого знали все, которым так восхищались и которого отчаянно пытались спасти, а что-то более величественное, божественное. Такемичи не верит глазам, каждый миллиметр тела Манджиро — это сплошные сомнения.       — Редко ты звал меня по имени, — опустил взгляд на пыльный пол. Улыбка исчезла. — Помнишь, той ночью, — короткая пауза, — ты говорил, что в одной из версий будущего я погиб здесь.       Перевёл томные глаза на Такемичи. В бледном и местами покрасневшем из-за жара филиппинского солнца лице читался вопрос. Непонятный и ответ на который Такемичи точно не захочет давать.       — Чудесное место, — заключил он, многозначно отворачиваясь.       — На что ты намекаешь? — Такемичи замер.       Его как холодной водой облили. Верить в услышанное он не желает. Уж лучше быть глухим или ни на что негодным, чем слышать подобное. В голове сильно бьёт осознание всего. Такемичи слеп и наивен.       — Манджиро, — тихо и неосознанно вырывается из губ.       — Я ни на что не намекаю, — грубо. — - Понимаешь, Такемучи, столько лет прошло. Кажется, — поворачивается к Такемичи, — я готов всё отпустить и жить дальше. Шиничиро, Баджи, Эма, Изана, Доракен… — глаза неприятно щипет, — Я их люблю и скучаю по ним. Даже по мерзавцу Изане. Мы знакомы были с ним только вечер.       Плечи и голос Манджиро предательски дрожат. И у Такемичи, от возводившихся в памяти картинок беззаботных дней, всё тяжелеет и губы поджимаются. Драками и смертями, которые буквально заслонили всю жизнь, счастлив он не был, но вспоминать обычные вечера было до одури восхитительно. Ностальгия.       Не раз он прокручивал в голове выдуманные эпизоды, где все живы и счастливы. У Эмы и Доракена точно был бы сын, похожий на маму, или же дочурка, но в отца. Шиничиро, хоть Такемичи толком его и не знал, продолжил бы своё дело уже вместе с Майки и Изаной. А Чифуя с Баджи открыли бы собственный зоомагазин, о котором последний так смело мечтал. Может быть, и Казутора к ним бы присоединился. Нет, Ханемия определенно был бы в числе сотрудников.       Было бы так хорошо.       — Один вечер. — задумчиво произнёс Манджиро, — Но он мой брат. Любимый брат. Милая Эма. Она хотела стать невестой. Матерью. Эма… Доракен любил её. — Пауза. — Баджи. Скучаю по нему. Вот бы ещё хоть раз с ним увидеться. По всем скучаю и ко всем хочу.       — Манджиро, — из глаз текут слёзы.       Майки совсем один. Ему одиноко и Такемичи лучше всех это понимает и даже ощущает. Он понял это ещё той осенней ночью, когда они виделись, говорили и боролись в последний раз. Каждое будущее въедается в память и возводит то, что он бы хотел забыть как страшный сон.       Сано поворачивается к Ханагаки. Впивается в него стеклянным и наполненным слезами взглядом. Веки Майки странно дрожат, как и губы.       — Спасибо, Такемучи. — обессиленная улыбка. — Ты мне подарил надежду и желание идти дальше. Путём, который мне проложили они и ты. Спасибо, Такемучи. — улыбка всё шире и увереннее.       Ноги не слушаются. Младший одним резким движением подрывается в сторону Манджиро, точно тот уходит навсегда, хоть знает, что это не так. Обхватывает его шею руками, зарываясь носом в холодную шею. Всхлипы вырываются из рта рывками, а руки готовы буквально задушить друга.       — Такемучи, — чужие ладони с силой обхватывают спину, сжимая до хруста костей. Носом зарывается в ответ.       Кажется, они готовы так вечность простоять, пока чёртовы руины не сотрутся в порошок. То есть вечность, пока вселенная собственными силами не разлучит их.       Каждый дюйм тела желал нежных и напористых прикосновений, тихого дыхания около уха и странный шелест волос, когда губы осторожно касаются их. Слишком хорошо. Не хочется отрываться.       — Я скучал по тебе, Такемучи, — шепчет в губы знакомую фразу Манджиро.       — Я тринадцать гребаных лет скучал по тебе, Манджиро, — хватает того за щеки, притягивая ещё ближе. — С той ночи, когда ты мне это сказал в первый раз.       Майки тихо усмехается, прижимает Такемичи ближе. Да, тогда он точно знал, что у них определенно что-то больше, чем просто любовь. Тогда он, весь избитый руками Такемичи, слушал его, съедал каждое слово, пытался осознать смысл всего сказанного и переваривал каждую букву, ища запрятанный смысл.       Делал всё и принимал всё, пока не вынес окончательное решение для себя. И плевать он хотел на всех.       -» Я вернусь тогда, когда полностью приму себя… Когда отпущу всех и соскучусь по тебе до желания потери пульса. Я люблю тебя, Такемичи».       Ханагаки до сих пор ощущает тот дождь и нежный поцелуй. Такемичи отпустил человека, ради которого и погрузился в пучину настоящего ада.       И Манджиро всех отпустил.       Наверное, теперь Такемичи станет новой семьей Манджиро.