Алфавит Леви и Эрвина

А — Аккер-связь В спокойные месяцы подготовки операции по захвату Шиганшины Леви в свободное время погрузился в историю своей семьи. Сначала Кенни, затем осознание, что вообще-то Микаса — тоже его родственница… Он не мог не заинтересоваться. И вот что узнал помимо всего прочего: эта странная связь, свойственная членам семьи Аккерман, привязывала их не столько к человеку, сколько к идее, которую человек воплощал. Когда Микаса прекратила плеваться ядом, стоило завидеть поблизости его физиономию, она рассказала, как впервые испытала это похожее на выстрел в висок чувство: когда Эрен крикнул ей, чтобы она сражалась — и теперь девчонка действительно сражается, сражается изо всех сил, словно совершенная машина. Кенни… Леви расспросил придворных аристократов, попавших под политические репрессии (многие из них побывали в застенках у Дариуса Закли, и были готовы выложить что угодно, лишь бы оттуда вырваться) и выяснилось, что Кенни как-то очень трепетно относился к доброте Ури Рейсса. Считал ее проявлением силы: мол, если человек настолько добр — значит, у него достаточно силы, чтобы не было нужды даже щерить зубы, все и так знают, что они у него есть, и при необходимости он пустит их в ход. Леви долго думал: а он сам? У него тоже — идея? Конечно, для него важна мечта Эрвина, и он сражается за нее так же яростно, как Микаса сражается ради Эрена, как Кенни сражался за своего короля. Но главное — не это. Эрвин не первый и не последний, кто хочет освободить людей из оков Стен, из-под гнёта титанов. Дело не в идее, хоть, возможно, аккер-связь появилась именно из-за нее, Стены её знают, да и плевать. Для Леви дело не в идее. Дело в Эрвине. Б — Будущее До встречи с Леви вся жизнь Эрвина была завязана на одну-единственную цель, на одно стремление, исступленное, болезненное: дознаться до правды, узнать, почему их мир выглядит именно так, откуда взялась эта вопиющая несправедливость, доказать — себе самому и всему миру — что его отец был прав, прав, что он не погиб напрасно, доказать, вписать имя отца в учебники по истории, сделать его пророком, мессией… — А дальше, Эрвин? — требовательно спрашивает Леви и смотрит прямо ему в глаза. А дальше… Эрвин никогда не задумывался, что будет дальше. Но вообще-то… Леви. Леви любит чай. Эрвин бы хотел накупить ему столько видов чая, чтобы на всю жизнь хватило, и с детским восторгом смотреть, как он перебирает коробочки, вдумчиво читает описания, заваривает, пробует, облизывает губы, задумчиво делится впечатлениями. Хотел бы накупить ему тонну красивой одежды — Леви вообще-то тот еще пижон, он любит выглядеть красиво, просто в Разведкорпусе особо возможностей нет — и любоваться им. Хотел бы каждый день приводить его в лучшую пекарню Митры и покупать все, что он захочет. Хотел бы путешествовать с ним, увидеть весь этот огромный и прекрасный мир, о котором рассказывал отец, увидеть огромное полотнище радуги посреди зимы, которая зовётся «северным сиянием», увидеть, как ласковое море лижет Леви ноги, и тёмные глаза светлеют от его нежности, вымокнуть вместе с ним под проливным дождём где-нибудь в тропическом лесу и считать звёзды в самом чистом небе, какое бывает только над пустыней. Хотел бы жить с ним… Просто жить. Просыпаться рядом и знать, что никуда не нужно идти, никого не нужно спасать, ни о чем не нужно думать. Бесконечно ощущать на спине, на волосах его тёплые руки и не ощущать больше ничего. Дальше — жить. С ним. Вместе. Не урывками между миссиями, не поздними вечерами после работы, а всегда, каждый день, каждую минуту, чтобы Леви начал ворчать, что осточертело видеть рядом его физиономию. И ничему больше не позволить их разлучить. И это, если честно, такое странное, непривычное чувство, зыбкое, словно легкий утренний туман: думать о том, что будет дальше. Хрупкое, как доверие, надежное, как клинок. Превращающее исступлённую цель — в хрупкую, трепетную мечту о будущем. О будущем вместе. В — Вор — Чёрт… Заклинило, что ли? — Дай сюда. — Леви оттеснил его плечом от двери в его же кабинет и мягким, текучим движением достал откуда-то из-под одежды, Эрвин даже не понял, откуда именно, тонкий и острый нож. Заметив изумление на лице Эрвина в отражении на клинке, мягко усмехнулся: — Что? — Ты всё это время ходил с ножом? И Эрвин даже его ни разу не заметил, когда раздевал его перед близостью! Как, чёрт побери?! Хотя не то чтобы он в тот момент в принципе хорошо соображал. — Старые привычки так просто не изживаются. Так, посмотрим… — Леви наклоняется над замком, аккуратно вставляет в него кончик, медленно поворачивает, к чему-то внимательно прислушиваясь… — Тц. Что еще? Эрвин смотрит на него, и интеллекта в его глазах не больше, чем в зенках титана. Он умеет взламывать замки? Но откуда? Он же вроде как был в первую очередь убийцей, разбойником, разве нет? Леви глубоко вздыхает. — Я начинал как карманник. Срезал кошельки. Потом форточник. Потом сколотил первую банду. Еще вопросы? …так вот, откуда такая ловкость в пальцах! Пальцы у Леви как у пианиста: тонкие, быстрые и неестественно гибкие. Карманник, подумать только… Криминальный элемент… Угораздило же… Эрвин вдруг негромко, искренне рассмеялся и порывисто сгрёб Леви в объятия, прижал спиной к груди, с жадностью зарылся лицом в шею. Леви на миг ошеломленно замер, занес было руку — шлепнуть, оттолкнуть, ты чего делаешь, дурак! — но потом с мягким, долгим выдохом покорно прогнулся и блаженно уткнулся лицом ему в плечо, стальные мускулы обмякли, сделав его удивительно податливым. Нужно ведь когда-то привыкать к его ласке, правда? Хотя Леви кажется, что он никогда до конца не привыкнет. — Так, значит, я влюбился в вора? — негромко проговорил Эрвин с теплой, искренней улыбкой, крепче стиснул руки на его талии и коротко, жадно прижался к щеке возле уха, возле кромки коротко и грубо остриженных волос. — Почему-то я даже не удивлен… Может, потому, что ты украл мое сердце? Г — Гениальность Леви совершенно искренне считает Эрвина гениальным человеком. Гениальным стратегом, гениальным командующим, гениальным — об этом он много думал во время государственного переворота — правителем. Эрвин в ответ на это смеялся: «Я просто умею сочетать риск со стратегией, вот и все, здесь нет ничего гениального» — «Слушай, ты, хватит упрямиться, я пытаюсь сделать тебе комплимент!» Эрвин тепло улыбался и смотрел на него мягким, любующимся взглядом. Наверное, это не назвать гениальностью, но у Леви было нечто гораздо большее его ума, и дело здесь не в его удивительных боевых навыках. Леви умел раз за разом раскрывать свое сердце. Сколько бы раз его ни бросали, сколько бы раз ему не приходилось хоронить дорогих людей, он снова и снова позволял себе привязаться, подружиться, полюбить, какая бы ни осталась боль позади. И это гораздо важнее, чем просто острый ум или острый меч. Д — Дрожь Эрвин понимает, насколько это глупо, но каждый раз, когда Леви стальным вихрем ввинчивается в самую гущу титанов, в самые опасные места боя — по его спине бежит липкая, ледяная дрожь, и сердце болезненно замирает, и он никогда, никогда не простит себе, если Леви пострадает, если с ним случится хоть что-то серьезнее царапины, он никогда себе этого не простит, ведь это по его приказу Леви идет в самые опасные места, святые Стены, пожалуйста, пожалуйста, вернись оттуда живым, пожалуйста, только ты можешь унять эту ледяную трясучку в моих руках, пожалуйста… Леви возвращается, обтирает клинки о траву, брезгливо стирает со щеки кровь и говорит тоном капризного ребенка: — Я испачкался. Отвратительно. Мне нужна новая форма. Эрвин заходится хриплым смехом от облегчения и лишь стальная выдержка и понимание, что нужно закончить вылазку, мешают сгрести этого невозможного человека в медвежьи объятия и от всего сердца жарко поцеловать. Е — Еда Вообще-то Леви понимает, что это, как минимум, глупо. Эрвин — не Изабель, не Фарлан, вообще не житель Нижнего города, вечно страдающий от недостатка еды. Если уж говорить откровенно, то именно у Эрвина есть доступ ко всем припасам Разведкорпуса, хоть сейчас иди в кладовую и ешь от пуза. Но всё равно Леви редко приходит к нему с пустыми руками. Вечно приносит то яблоко, то свежий хлеб, потому что Эрвин его любит, то чай, который стал настолько традицией, что уже даже не считается. Потому что голод не изживается так просто, и страх голода всегда сидит где-то глубоко-глубоко, на подкорке, накладывает отпечаток даже на такие, казалось бы, далекие от еды вещи, как отношения с близкими и любимыми. Еда — это важно. Еда — это радость. Еда — это способ порадовать. А Леви постоянно хочется его порадовать. Леви постоянно хочется, чтобы он улыбался. Ё — Ёж Леви ещё долго напоминал ощетинившегося ежа, даже после того, как решил остаться в Разведкорпусе. Эрвин понимал и не торопил. Ему многое пришлось пережить, его друзья погибли считанные недели назад… Это не изживается так просто, и нормально, что Леви до сих пор глядит на него волком и вздыбливает разом все иголки, стоит Эрвину осторожно попробовать с ним хотя бы заговорить не о работе. Это ничего. Эрвин умеет быть терпеливым. Он будет рядом, будет ждать, сколько потребуется, ждать хотя бы шанса, хотя бы крохотной щёлочки в этих стенах, которые Леви выстроил вокруг своего сердца. Не потому, что Разведкорпусу нужна верность такого опасного бойца — его верность они уже заполучили, Леви не из тех, кто нарушает данное слово — а потому, что ему почему-то до ломоты в костях нужен не Сильнейший Солдат Человечества, а просто юноша по имени Леви Аккерман. Хотя бы его дружба. Хотя бы… Ж — Желание Вообще-то у них обоих достаточно выдержки, чтобы не позволять их отношениям сказываться на работе. Но иногда накрывает так, что в глазах белеет, и они буквально набрасываются друг на друга: целуются ожесточенно, до боли, Леви любит кусать почти до крови, а потом жадно зализывать укусы так, что у Эрвина еще долго от воспоминания об этих бесстыжих, звериных движениях немеют ладони, Эрвин любит вжимать в себя, вжимать сильнее, впечатывать, вдавливать, не давая дышать, чтобы всем телом, всей кожей ощутить, что он рядом, рядом, что они здесь, вместе, а Леви с жадностью скользит пальцами по его спине, снова раз за разом пытаясь убедить самого себя: вот она — его кожа, теплая и податливая, вот они — его мускулы, его спина, плечи, губы, шрамы, его волосы, его поцелуи, вот, бери, касайся, ласкай, гладь, кусай, вылизывай, жадно сплетай пальцы, прижимай теснее, двигайся в исступленном ритме, сначала отчетливом, затем все более лихорадочном… А после они долго лежат вместе, обнявшись. Эрвин бесконечно гладит его спину, иногда подносит к губам пальцы, чтобы поцеловать, а Леви мягко поглаживает его шею, и мир кажется абсолютно прекрасным, и нет никаких титанов, никаких мыслей, никаких опасностей, есть только руки и губы, тела и близость, поцелуи и желания. З — Золото В зал королевского дворца льется живое золото солнечного света и горит на волосах Эрвина. Леви стоит в тени, как всегда, и на губах его едва заметная, мягкая полуулыбка. Красиво. Эрвину к лицу солнце, Эрвин сам похож на солнце… Ну, или на гигантский высоченный подсолнух, как иногда иронизировал Леви, подтрунивая над своим невесть откуда вылупившимся на четвертом-то десятке романтизмом. Солнце, блять, еще скажи, что он прекраснее всех роз на земле. Ангелом назови. Идиот влюбленный. На розу Эрвин, конечно, не похож, на ангела тоже вряд ли. Но зато… Леви задумчиво наклоняет голову набок. Солнце горит на волосах, словно… Корона? Да, корона. Странно, что он раньше об этом не додумался. Малышка Хистория, может быть, умная девочка, но мы-то с тобой знаем, кто настоящий король земель за Стенами, и знаем, кому я сегодня произнёс присягу на верность, Эрвин. И — Ирония Большинство считает, что Леви — это эдакий кусок льда, огромный (ладно, не очень огромный) айсберг или, в лучшем случае, машина для убийств. И лишь немногие знают, что у него, вообще-то, отличное чувство юмора. Ирония, конечно, часто злее и чернее перца, но в Разведкорпусе черным юмором никого не напугаешь. И Эрвин счастлив быть одним из тех, рядом с которыми Леви шутит и иронизирует. Иногда — не в обиду, Ханджи, я все равно тебя люблю — ему хочется быть единственным, но он так рад, что у Леви теперь есть друзья, что он все же открыл свое сердце для новой дружбы после гибели Изабель и Фарлана, что Эрвин заталкивает куда поглубже свою глупую, детскую ревность. Й — Йегер Леви потребовалось время, чтобы поверить, что Эрен Йегер — в целом нормальный пацан. Истеричка, правда, еще та, но это ладно, кто из нас не был истеричкой в шестнадцать лет. Первое время от близости Эрена его малость дёргало. И дело было даже не в том, что пацан мог превратиться в титана и в целом слабо представлял, как управлять этой силой — титанов Леви не боялся уже давно. Просто… Помнится, когда-то он вступил в Разведкорпус, потому что Эрвин посчитал его полезным, и ради его талантов, его силы пошел в обход всех возможных правил и закрыл глаза на то, что Леви так-то планировал его убить (подумаешь, какие пустяки). А сейчас Эрвин пошел в обход всех правил ради Эрена… Придумал ради него аж целый план, скрывает его от полицейских, идет, по сути, против государства — ради этого смазливого зеленоглазого мальчишки… Чёрт… Потом Леви отпустило, конечно: понял, что Эрвин по поводу Эрена испытывает примерно те же эмоции, как по поводу какого-нибудь нового оружия за авторством Четырехглазой. Но порой до сих пор остро хотелось вывезти пацана куда-нибудь в лес и срезать с него кожу ленточками, потому что, скажем, обнимать сопляка за плечи, пока выспрашивал его насчёт отношения к трупам титанов, было абсолютно лишнее. К — Книги — Ты прочитал? Так вот, судя по докладу Найла, мы… — Тц. Торопыга. Я еще не закончил, дай мне пять минут. Эрвин растерянно дёрнул бровью. Так долго? Что там читать-то, один листочек, и пишет Найл вполне разборчиво, и ничего особенно затруднительного там нет… Он озадаченно нахмурился, скрестил руки на груди и внимательнее всмотрелся в Леви. Так. Губы не двигаются, читает внимательно. Даже слишком внимательно… Эрвин пристальнее всмотрелся в его глаза, отслеживая движение зрачков… Очень медленно. — Леви? — произнес осторожно. — Скажи, пожалуйста, ты хорошо читаешь? Он спокойно поднял голову. «Понятно. Догадался, значит. Что ж, рано или поздно должен был». — Не очень, — спокойно и честно признал капитан. — Я научился читать, когда мне было лет двенадцать, наверное. По слогам. Читать про себя — лет в пятнадцать. Эрвин постарался скрыть, что у него перехватило дыхание, но вряд ли получилось. Невольно протянул руку, сжал в ладонях узкую кисть с длинными, тонкими пальцами, в которых так хорошо — и так долго — смотрелись книги. — Прости меня, если я лезу туда, где мне не рады, но… Почему? Секунду в глазах Леви стояло изумление, а затем его взгляд сделался бесконечно мягким. Эрвин… Такой проницательный, и все же порой такой… Не глупый, конечно, у Леви язык не повернулся бы назвать его глупым. Просто даже самые умные, удивительные люди, такие, как Эрвин, порой не понимают, что кто-то может быть лишен того, что они считают естественным, как воздух. Книг вот, например. — Потому что у моей матери не было денег на книги, Эрвин, — очень мягко проговорил Леви. — У нее вообще было очень мало денег, и она их тратила на то, чтобы выжить. На еду и лекарства. Тем более, книги в Нижнем городе стоят очень дорого, это дорогая контрабанда. Пару мгновений Эрвин просто не мог справиться с потрясением. Леви мало говорил о детстве, а Эрвин не спрашивал, понимая, что это очень личная тема, но чтобы всё было настолько плохо?.. Святые Стены, ведь это же ужасно… Жить в таком ужасном месте и не иметь возможности сбежать оттуда хотя бы мысленно… Эрвин порывисто шагнул к нему ближе, рывком притянул к себе и стиснул в объятиях так, что Леви придушенно охнул. Прижал к себе, погладил коротко остриженный затылок, требовательно обхватил ладонями лицо — Леви смотрел мягко и растерянно, немного непонимающе, нежно. — Хочешь, забирай все мои книги, — порывисто предложил Эрвин, — чтобы научиться читать лучше? Хочешь? Леви едва слышно рассмеялся, Эрвин, скорее, почувствовал мягкую дрожь в плечах, чем услышал звук, увидел золотые искорки в яркой-яркой синеве. — Дурак… — Он легко толкнул Эрвина пальцем в лоб. — Мне-то они зачем? Ты читать любишь гораздо больше. Лучше… — Едва заметная пауза, взгляд скользнул куда-то вдоль стен, чуть-чуть поджалась нижняя губа, словно Леви старался ее не прикусить. — Лучше… Почитай мне как-нибудь. Вслух. Моя… моя мама по вечерам любила… любила рассказывать мне истории. Сердце пропустило сразу несколько ударов. Эрвин глубоко, чуточку судорожно сглотнул, крепче притиснул своего капитана к себе, так, что Леви даже пришлось выгнуться в спине, чтобы прильнуть настолько близко, как Эрвину того хотелось, и порывисто прижался лбом к его лбу. — Конечно, Леви… Л — Лень — Эрвин? — М-м?.. Они лежат… Хотя нет, скорее, просто валяются на кровати в доме Эрвина. За последние несколько часов они успели три раза заняться любовью, один раз позавтракать, Эрвин еще на полтора часа вырубился, пока Леви лежал с ним рядом и перебирал его волосы, и ни разу за все это время они не выбрались на улицу. Даже шторы были задернуты. — Я правильно понимаю, что ближайшие три дня выходных мы собираемся просто лежать тут, жрать, трахаться и иногда выползать на улицу, потому что ты хочешь свежего хлеба? — Ага. Если честно, именно это я и планировал, — и ему за это даже немножко стыдно, и в то же время от одних только слов Леви тянет блаженно зажмуриться. Целых три дня спать, заниматься сексом, есть и обниматься. Потрясающе. Но если Леви хочет чего-то другого, то… Леви с блаженным вздохом закрывает глаза и утыкается лицом ему в шею. — Отличный план. М — Мужчины В Стенах, по большей части, всем плевать, с кем ты спишь, особенно в среде военных. Всё равно высока вероятность, что ты пойдёшь на корм титанам, так какая разница? Правда, фанатики из секты Стены в последнее время напирают на это, мол, любовный союз должен приводить к детям… Леви в ответ на это фыркает: «Ага. Звучит как отличная идея, нам же тут всем еды хватает на десяток новых ртов. Просто девать ее некуда». Так что Эрвин и Леви особенно не скрывают своих отношений. Но и не афишируют — больше оттого, что в принципе оба не любят пускать людей в личное. По мнению Эрвина, все, у кого глаза не на заднице, уже давно про них в курсе. Но когда они в выходной день таки выползают за свежим хлебом — рука Эрвина на его талии, Леви зацепился пальцами за карман его пальто — то вдруг ловят на себе взгляд Марии, супруги Найла. И она явно немного в шоке, и растерянно переводит взгляд с одной руки на другую, с одного мужчины на другого, и в глазах ее отражается медленно складывающийся паззл. Дальше счёт идёт на секунды. Первая секунда: спина Леви напрягается под рукой Эрвина, он чувствует, как напрягается и бедро — Леви готовится отстраниться. Вторая секунда: Леви бросает быстрый, вопросительный взгляд на него: отстраниться или остаться? Третья секунда — Эрвин понимает, что в Нижнем городе отношение к связям между мужчинами гораздо жестче. Четвертая уходит на размышления… Пятая — и Эрвин собственнически прижимает его к себе теснее, не давая отстраниться, и дружелюбно улыбается Марии. — Доброе утро. — Д… Доброе… — Мы тут хлеб покупали, но уж уходим, извини, пожалуйста. Передавай привет Найлу. — К-конечно… Леви выглядит абсолютно невозмутимым, как обычно (но Эрвин готов поклясться, что мысленно он в панике), но когда они отходят на безопасное расстояние — пребольно пихает Эрвина в бок и шипит сквозь зубы: — Предупреждать же надо, идиот! Н — Нехорошее предчувствие — Слушай, Эрвин, не размахивал бы ты так рукой, когда ведешь нас в бой, — хмуро говорит Леви. — Ты голову теряешь, ничего вокруг не видишь. Чудо, что тебе до сих пор ничего не откусили. — Ладно тебе. Вокруг целая толпа разведчиков, и ты рядом. Разве ты меня не прикроешь? Леви вздыхает. Вот ведь белобрысый шантажист. П — Позиции Леви нравится быть и сверху, и снизу, когда они занимаются любовью. Сверху поначалу было немного неудобно, им пришлось поэкспериментировать с позами, чтобы скомпенсировать внушительную разницу в габаритах, но потом приноровились. И быть сверху — это бесконечно дотрагиваться, нежить, сжимать, кусать, целовать, вылизывать, хватать за волосы и тянуть на себя, впиваться в шею до ярких собственнических следов, вжиматься всем телом, доводить до исступления, шалеть оттого, что это все — его, и ему можно, можно, и Эрвин никуда от него не денется, и он здесь, в его руках, такой раскрытый и доверяющий, с голодно расширенными зрачками, жаждущий его прикосновений, и это до дрожи хорошо — бесконечно вжимать в его тело ладони. Быть снизу — это растворяться и расслабляться. Отпускать контроль, позволять делать с собой что угодно. Иногда это — дразнить, не давать себя поцеловать, нашептывать на ухо несусветную пошлость, от которой Эрвин трогательно и ярко краснеет и еще сильнее заводится, он-то — хороший мальчик, учительский сынок, которого даже Разведкорпус не испортил. Это утопать в ощущениях, хрипло стонать и дрожать всем телом, потому что Эрвин как будто сразу везде, и Леви потом долго не может уснуть, потому что шалое, золотое счастье долбит по мозгам и доводит до лихорадки, и Леви вообще про себя не знал, что ему, оказывается, может быть так до одури хорошо с кем-то в постели. Да и вообще, какая разница, в какой позе? Хоть бубликом заверни. Главное, чтобы с Эрвином. Р — Речь Эрвин умеет говорить красиво, как по писанному. Леви уже давно с ним рядом, далеко не первый раз слышит его пламенные речи перед рекрутами или перед боем, но все равно каждый раз замирает сердце, и хочется срочно его чему-нибудь посвятить… Чему Эрвин скажет — тому и посвятить, да. А когда у них начинаются отношения, Леви с изумлением обнаруживает, что у Эрвина и здесь абсолютно такая же манера речи. И Эрвину ничего не стоит назвать его «любовь моя», «мое счастье», сказать «мне так повезло, что я тебя встретил, что ты решил быть моим», «я люблю тебя сильнее, чем могу сказать»… — Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, — отрывисто и отчаянно шепчет Леви, перебивая его яростными, болезненными поцелуями, чтобы скрыть влажный блеск в глазах и дикую боль в груди, чтобы скрыть, что он паникует и не знает, как на это реагировать, чтобы скрыть, что его трясет от этих слов, оттого, что он до сих пор немного робеет поверить, что это правда, что его любят и не бросят. С — Сейчас Так, с отчётами на сегодня всё, теперь еще раз перепроверить план атаки на Шиганшину, возможно, он что-нибудь придумает новое, какая-то идея придет в голову, хм, кстати, неплохая мысль — показать план Арлерту, он мальчик умный, к тому же, жил в Шиганшине… — Эрвин, — донесся до него мягкий, настойчивый голос. — Ты в курсе, что сейчас уже глубоко за полночь? — А?.. — Эрвин растерянно вскинул голову, скользнул по кабинету невидящим, мутным взглядом, остановился на часах. И правда, уже почти час ночи. — Я уже почти закончил, мне только нужно… — Тебе не нужно, — отчётливо проговорил Леви. — Ты себя загоняешь. Успокойся. Если ты дал отдых нашим солдатам, то почему не отдыхаешь сам? — Мне нужно проработать план как можно лучше. Ты ведь знаешь, как это важно, Леви! — глаза Эрвина лихорадочно заблестели, пальцы нервно пробежались по бумаге. В немного болезненном, желтом свете его скулы казались еще острее, круги под глазами — еще темнее, а кожа приобрела нездоровый оттенок. — Это наш единственный шанс, и мы должны использовать его, выжать из него все возможное! Другого шанса не будет. Я должен… — Эрвин! — Леви скользнул к нему, решительно обхватил ладонями лицо, властно поднял, заставляя взглянуть себе в глаза, встретиться с твёрдым, горящим взглядом. — Ты должен отдохнуть. Сейчас еще не операция по захвату Шиганшины. Ты еще не там, слышишь меня? Ты здесь. Здесь… Он крепко обхватил Эрвина за плечи, заставляя прижаться к себе. Пару секунд Эрвин сидел, как замороженный, все ощущения доходили до него как сквозь толщу воды: теплые руки вокруг головы, пальцы в волосах, крепкие, сильные объятия, сильное и размеренное биение сердца, запах чая и мокрой травы, исходящий от Леви… Эрвин медленно, глубоко вздохнул, усилием воли заставляя расслабиться плечи. Леви прав. Нужно перевести дыхание. Он так увлекся планом атаки на Шиганшину, что превратил себя в летящее навстречу цели копьё. И совершенно забыл, что кроме будущего существует еще и настоящее, что кроме планов и целей существуют еще наконец-то такая тихая, спокойная столица, которая стала гораздо светлее и радостнее, стоило здесь немножко обжиться Хистории, и весенние ночи, и ласковый, теплый ветер, который струится в его окно (наверняка Леви открыл проветрить, Эрвин вечно сидел в духоте, слишком увлекаясь работой), и Леви… Леви, с которым наконец-то можно проводить время, сколько захочется. А он закопался по уши в карты и схемы новых орудий от Ханджи, с головой ушел в будущее, напрочь позабыв, что вообще-то есть настоящее. Вот идиот. — Пойдем прогуляемся, — окликнул Леви, почувствовав, как расслабились плечи Эрвина под его руками. — Я хочу показать тебе, какая чудесная сейчас ночь. Т — Тень Леви — неслышная тень за его плечом. Молча выслушивающая его посетителей и порой делающая неожиданно меткие выводы, помогающие Эрвину составить план лучше. Прикрывающая ему спину в бою. Прикрывающая ему спину, когда дело доходит до грязной политики. Тень, готовая сделать для него что угодно, тень, на которую всегда можно опереться, что бы ни случилось. Иногда Эрвин удивляется, как вообще жил раньше без этой неслышной, для кого-то, наверное, страшной тени. У — Уборка Закатанные до локтей рукава, точеные, жилистые руки с длинными пальцами, размеренные, сосредоточенные движения, штаны, обтягивающие все, что должны обтягивать… Леви Аккерман хорош, даже когда надраивает до блеска окна. А Эрвин стоит и любуется. Потому что красиво же. — Эй, — Леви обернулся через плечо, недовольно цыкнул. — Нравится стоять, пока другие работают? Тряпку в зубы и вперед. Эрвин в голос расхохотался и пихнул его в плечо. — Ты в курсе, что вообще-то я твой командир, капитан Леви? — В курсе. Но сейчас генеральная уборка, и ты сам сказал, что главный по уборке — я. Так что тряпки вон там, мыло здесь, там еще четыре окна немытые. Будь Эрвин проклят, если Леви сейчас не получает удовольствия оттого, что может немного покомандовать. Улыбаясь, Эрвин притянул его к себе —- Леви поддался, пожалуй, даже охотнее, чем хотел показать, едва удерживая улыбчивую дрожь в уголках губ. В глазах его танцевали смешинки. Эрвин склонился ниже, мягко оттянул вниз маску… И вместо губ Леви встретил тряпку для окон. Чистую, конечно же, Леви не заставил бы его целовать грязную. И ведь по глазам видно, что за тряпкой он ехидно улыбается! Сволочь. — И чтобы все блестело, Эрвин… — мурлыкнул с мягким нажимом. …ладно, очень сексуальная сволочь. Улыбаясь и чувствуя себя настолько влюбленным, что, кажется, вот-вот крылья за спиной затрепещут, Эрвин подхватил тряпки и ведро и потопал к соседнему окну. Помимо всего прочего, он действительно не собирался отлынивать от уборки — это полезно, показывает, что он близок к рядовым разведчикам, Леви ведь тоже командир, а все равно убирается наравне со всеми. Просто залюбовался на одну восхитительную занозу в заднице. Ф — Фантомные боли Поймав хмурую морщинку меж бровей Эрвина, Леви обеспокоенно отложил книгу и присел на край его постели. Эрвин потихоньку восстанавливался после травмы, уже почти целиком восстановился, вот-вот собирался выписываться. Так что случилось, почему он такой бледный? — Ты в порядке? — Леви обеспокоенно дотронулся до его лба. — Позвать Ханджи? — Нет… Просто… — Эрвин досадливо закусил губу и посмотрел на левый пустой рукав. — Болит… Леви с облегчением выдохнул, мгновенно успокаиваясь. — Понятно… Просто фантомные боли. — Он ненадолго задумался, продолжая смотреть на рукав. Это не страшно. Какая разница, сколько у Эрвина рук? Лишь бы живой. К тому же, им, считай, повезло: Эрвин правша, а руку потерял левую. Вот только с болью надо что-то сделать… Хм. — Тебе станет легче, если я сделаю вот так? Леви аккуратно расстегнул манжет (он каждый день помогал Эрвину надевать рубашку, первые дни — еще и пиджак, с одной рукой Эрвин не справлялся… больше эмоционально, чем физически, конечно же) и легко провел кончиками пальцев по воздуху, по пустоте, так, словно там была рука. Эрвин пораженно замер. Неужели… Это… Да нет, это невозможно. Или возможно? Наверное, Ханджи объяснила бы это обманом мозга, или… — Немного ниже. — Здесь? — Да… Эрвин медленно откинулся на подушки и скользнул по спокойному, словно ничего особенного не происходит, лицу Леви болезненным, любящим взглядом. Рука больше не болела. И, наверное, у этого есть научное объяснение, и Ханджи прочитала бы об этом целую лекцию, но факт остается фактом: боль ушла. Потому что Эрвин ощущал прикосновения Леви даже рукой, которой больше не существовало. Х — Холод — Ты собираешься оспаривать решения командующего Эрвина?.. — ледяным тоном проговорил капитан Леви и смерил зарвавшегося Йегера долгим, холодным взглядом, не предвещающим ничего хорошего. — Он за один день думает больше, чем ты — за всю свою жизнь, сопляк. И, в отличие от тебя, способен планировать наперед, а не впадать в истерики по первому же поводу. Выполняй приказ! Он всегда жесткой рукой подавлял малейшее недовольство командиром Разведкорпуса. Может быть, в частности из-за этого (хотя в основном, конечно, потому, что Эрвин и правда был отличным командиром) вокруг Эрвина и сложилось братство людей, готовых пойти за ним хоть в пасть к титану, хоть свергать короля. Ц — Цель Аккер-связь это или нет, Леви от всей души плевать. Просто теперь он живет целями Эрвина. Добиться правды о мире. Уничтожить Звероподобного и принести на могилу Эрвина его голову — как обещал. Заботиться о Разведкорпусе. Сделать всё то, чего Эрвин не успел. Наверное, Эрвин в целом — личность гораздо более масштабная, чем он, Леви. Просто так сложилось, что Эрвин не успел, не смог… Так бывает, и даже не иногда, сколько раз он это видел. Жизнь — в принципе дерьмо, и нет здесь абсолютно никакой справедливости. Что ж, может, Леви не такой гений, не такая легендарная личность, конечно, но… Он умеет выполнять приказы. И в нем достаточно упрямства, чтобы выполнить их во что бы то ни стало, даже если в груди — сосущая пустота и пепелище, и абсолютно никаких желаний, он все равно сделает все, что обещал. Для тебя, Эрвин. Ч — Часть Это просто удивительно, насколько они подходят друг другу. Эрвин продумывает наперед хитроумные стратегии — Леви умеет на ходу принимать взвешенные и хладнокровные решения и придумывать следующие шаги, которых не ждал ни один из его врагов. Эрвин достаточно средний боец, он больше сосредоточен на общей картине боя, чем на том, что происходит прямо у него перед носом — но зато Леви его прикрывает, он на поле битвы — как у себя дома. Эрвин играет за доброго полицейского, Леви — за злого. Он всегда берет на себя всю грязную работу. Им даже в позе ложечек лежать удобно, черт возьми! И думая об этом, Эрвин смеется: «Как будто части одного целого». Ш — Шахматы Эрвин прекрасно играет в шахматы. Эта игра ему подходит, словно изумруд командующего на груди — его стратегическому, острому уму, его умению строить планы на много шагов вперед. Леви играет откровенно посредственно (по сравнению с Эрвином; может быть, по сравнению с кем-нибудь еще — вполне сносно), и уж точно не может, как Эрвин, закрыть глаза и вообразить всю партию целиком со всеми возможными вариациями. Поэтому он просто позволяет Эрвину оттачивать на себе мастерство, радуя его неожиданными ходами — тактик из него действительно хороший, просто для шахмат нужно другое — а сам подпирает щеку рукой и любуется его сосредоточенным взглядом и трогательно-мальчишеской золотой прядкой, падающей на лоб. Щ — Щит Леви Аккермана почти невозможно ранить — он слишком быстрый, слишком ловкий, слишком по-звериному хитрый. Серьезное ранение он получил лишь единожды — когда быстрее быстрее быстрее не успеваю черт что придумать ничего нет это единственный вариант просто закрыть его закрыть закрыть быстрее быстрее сука больно больно боль эрвин ты в порядке больно эрвин больно эрвин эрвин эрвин эр бросился наперерез титану, живым щитом закрывая Эрвина Смита, и не успел крутануться на пятках, нанося монстру фирменный круговой удар. Ъ — Свободная тема. Паранойя — Леви, ты параноик, — вздохнул Эрвин. — Это всего лишь… Апчхи! Простуда. Необязательно так со мной носиться, я взрослый мужик. — Слышать ничего не хочу. Почему ты опять снял шарф? — Он колется! — Да что ты говоришь! Бедняжка, больно, наверное, мистер взрослый мужик… — Леви решительно намотал шарф обратно и затянул каким-то заковыристым узлом, так, что без рюмки водки не разберешься. — Так, бульон почти готов, до приема лекарств еще часа два… Поешь и можешь пока почитать, я принесу тебе книги. Надо же, разрешил. Вчера, когда у Эрвина поднялась температура, разрешения на чтение выдано не было — Леви читал вслух. Медленно, делая ошибки на ударениях, зато с выражением. Эрвин чуть не умер от нежности. И, хоть он тогда и ворчал три часа, вообще-то от жара и правда строчки плыли перед глазами, читать он бы правда не смог. А у Леви был мягкий, спокойный голос. — Почему я не могу хотя бы сам взять книгу? В голосе Эрвина уже звучала обреченность. Судя по всему, от заботы Леви ему не скрыться, не спрятаться, не сбежать. — Потому что я сначала должен протереть ее от пыли. У тебя не шкаф, а рассадник инфекций, когда ты вообще там пыль протирал в последний раз? — Леви, как связаны пыль и моя простуда?! — Напрямую! Мне однажды заказали одного человека, большая шишка была в Нижнем городе. Я пошарился кругом, посмотрел его охрану — там не протолкнуться. Так что я выкрал одну его книгу, которую он очень любил перечитывать, и смазал страницы медленным ядом. Через неделю он умер. Эрвин пристальнее взглянул на лицо Леви, отметил, как по нему словно пронеслась легкая тень, сталью блеснули глаза… Та-ак… Это плохо. Похоже, Леви задумался, а не хочет ли кто-то Эрвина отравить. — Леви. Простуда. Просто. Простуда. Слово тебе даю, у меня уже бывали простуды, и это просто простуда. Не паникуй. — Я не паникую… Тц. Хм. — Он кивнул себе, будто что-то решив. — Сейчас бульон принесу. И книги. И отлучусь, пожалуй. Ты же хотел от меня отдохнуть, «мужик»? Эрвин тяжело вздохнул и демонстративно уткнулся лицом в подушку — делай, мол, что хочешь. Тем более, определенный смысл в его подозрениях есть: Леви самого когда-то подослали его убить, так что… Желающих до сих пор достаточно, а чутью Леви на такие вещи доверять можно наверняка. Так что Эрвин даже не стал ворчать, когда Леви действительно поставил на его колени поднос с горячим бульоном, на тумбочку возле кровати — тщательно протертые книги, все любимые у Эрвина, поцеловал его в лоб (потом помедлил, подумал еще немного, покачал головой: «По-моему, к вечеру опять жар будет» и сходил за еще одним жаропонижающим) и ушел. В доме сделалось тихо. Ни с кем не поругаться, никто не почитает вслух размеренным, ровным голосом, не примется ворчать насчет шарфа… Покой и благодать. Эрвин тоскливо зарылся лицом в совершенно, на самом деле, на колючий шарф (он просто провоцировал Леви, чтобы тот лишний раз до него дотронулся, потому что в остальное время Леви носил маску и старался дышать в другую сторону) и прикрыл глаза. Леви наверняка вернется через два часа, чтобы проследить, принял ли он лекарства. Нужно просто подождать. Быстрее бы. Ы — Свободная тема. Хроническая бессонница Бессонница у Леви настолько давно, что он уже привык думать, что просто нуждается в меньшем количестве сна, чем все остальные, и даже не расстраивается, когда в очередной раз ложится в постель, и сна снова ни в одном глазу. Ждет, не придет ли он, а после вздыхает, и… Раньше шёл наливать себе чай и доделывать какую-нибудь бумажную работу. Он не особенно любит возиться с отчетами — а кто любит-то — но у него всё всегда в идеальном порядке: во-первых, потому что не хочет подводить Эрвина, ему же потом все это проверять, во-вторых, бумагами можно занять бессонные часы. Еще Ханджи помогать успевает. Иногда шел тренироваться. Или читать. Или просто блуждать под луной и дышать свежим воздухом. Теперь… Теперь тоже по-разному. Иногда переворачивается на бок, осторожно, чтобы не разбудить без задних ног дрыхнущего рядом Эрвина (вот ведь повезло человеку!), привстает на локте и долго, долго, долго любуется его расслабленным лицом. В обычной жизни Эрвин всегда либо сосредоточен и напряжен, либо слегка отстранен, он, похоже, давным-давно выбрал себе эту маску для общения с подчиненными, и очень редко ее снимает. Но когда он спит — его лицо делается удивительно мягким. И можно бесконечно рассматривать точёные скулы и линии челюсти, и удивительно темные для таких светлых волос ресницы, и изящные линии проступающих косточек запястья — Эрвин часто спит, закинув руку за голову, и Леви из-за этого часто будит его щекоткой. Иногда неслышно выбирается из постели, подсовывает Эрвину свою подушку, потому что он постоянно норовит проснуться, если Леви нет рядом, и уползает на кухню — пить чай, читать, а когда забрезжит рассвет — готовить Эрвину завтрак. Бессонница у него часто, так что и свежими завтраками Эрвина встречают тоже часто. «Удобно устроился», — ворчал Леви шутливо и грубовато ерошил едва соображающему, такому теплому и расслабленному со сна Эрвину и без того растрепанные волосы. А иногда Леви ничего не делал. Просто лежал с закрытыми глазами, уткнувшись Эрвину в грудь, по-детски обняв его руку или прижавшись к плечу (а иногда наоборот, сам бережно устраивал его в кольце рук, чтобы удобнее было перебирать волосы и покрывать лицо легкими поцелуями) и слушал, как он дышит. Слушал, как бьется его сердце. Бесконечно, часами, целую вечность мог бы слушать, как бьется его сердце. Ь — Свободная тема. Щетина (АУ) «Так, стоп-стоп-стоп, без нежностей, никаких поцелуев, пока не побреешься!» — чуть не каждое утро ворчал Леви, когда Эрвин лез к нему целоваться, едва выбравшись из кровати. Ворчал, пихался, иногда даже кусался, а потом все равно давал себя поцеловать. И ворчал уже из-за следов раздражения на подбородке, а Эрвин чуть не лопался от удовольствия: ну и отлично, ну и просто замечательно, что у него следы, пусть все знают, что он встретил это утро с поцелуями, пусть все знают, что его есть кому целовать! Две недели после его… его… после… после того-что-случилось — хруст его позвоночника стоял в ушах каждую секунду, неотступно, непрерывно, Эрвин просыпался с криками, потому что снова и снова слышал истошный вопль, Леви кричал его имя и летел к нему, словно стальная молния, Леви кричал его имя и загораживал его собой, Леви смотрел на него в свои последние секунды, и сквозь дикую, заволакивающую все, отнимающую силы и жизнь боль Эрвин видел в его глазах отблеск облегчения: «Я успел! Ты в порядке, Эр…» — Эрвин не ухаживает за собой вообще. Плевать. На все плевать. На себя, на весь мир, на ебучие стены, на отца, пусть хоть явится к нему мстительным призраком и вновь, как в юности, будет обвинять, что это он, Эрвин, виноват в его смерти — плевать. Пусть весь мир сгорит к чертям, пусть чертов Гриша Йегер сам явится к нему с лекцией о происхождении стен и титанов — плевать. Сейчас Эрвина интересует только одно: как воскрешать мертвых. Потому что без Леви ничто из этого не имеет ни малейшего смысла. И бриться, мыться, следить, чтобы от него приятно пахло, чтобы одежда была выглажена, а волосы чисты и расчесаны… Для чего? Зачем? Если Леви не взъерошит ему волосы, не поцелует, не проведет ладонью по чистой щеке, не скользнет взглядом, явно любуясь тем, как ладно на нем сидит униформа… Зачем? Но однажды утром, когда Эрвин в очередной раз механически готовит себе завтрак (оказывается, он успел отвыкнуть от этого: раньше завтрак всегда готовит Леви, с его бессонницей он постоянно поднимался раньше него), чтобы потом час отупело пялиться в тарелку, а затем выкинуть все в мусорное ведро — в его голове отчётливо звучит голос. Знакомый голос. Резкий и жесткий голос. «Ты еще, блять, заплачь, Эрвин. Во что ты себя превратил? — Эрвин растерянно поднимает голову, будто правда надеется кого-то увидеть, кого-то… Но видит только себя. Заросшего щетиной, которая уже больше похожа на бороду, нездорово исхудавшего, с чудовищными кругами вокруг глаз. — Люди, которых титан выблевал, лучше выглядят, — жестко говорит голос. — Соберись уже. Или ты собираешься меня вернуть тем, что себя хоронишь заживо?» Это похоже на щелчок кнутом. Больно, но… Леви всегда знал, когда нужно подбодрить, когда смягчить удар, а когда — отрезвить ведром ледяной воды на голову. И это не его проекции, не игры подсознания, просто Леви правда всегда ненавидел небрежность, запущенность, нечистоплотность, и да — щетину. И такого Эрвина, какой он сейчас, он бы к себе на расстояние вытянутой руки не подпустил. Эрвин сосредоточенно растирает лицо ледяной водой, забирается в душ и долго там отмокает, тщательно моет волосы… На миг замирает, взявшись за бритву, как наяву видит одобрительный, ободряющий кивок — и решительно принимается за дело. Эрвин приводит себя в порядок, и вместе с прежним обликом к нему словно возвращаются прежние мысли. Его планы, его цель, его стремление, то, что наполняло его жизнь смыслом до встречи с Леви… Это так странно — снова опираться на те давние планы. Только на них, не на теплое, живое плечо рядом. Только на старые мечты, словно на ветхие подпорки вместо надежного металла. Они по-прежнему имеют значение, конечно же, и большое, просто… Они так долго были связаны с Леви. Эрвин так долго на него опирался — надежного, словно живая сталь, верного, как клинок. А теперь… «Ничего, — хмурится он, решительно поправляя воротничок, как Леви нравилось. — Я все еще командующий Разведкорпусом Эрвин Смит. Я годы жил без Леви, и проживу снова. Слышишь меня, Леви?.. Я… Я буду сражаться снова. Буду сражаться дальше. Я не подведу тебя. Я сделаю так, чтобы ты мог мной гордиться». Э — Это Это все брехня: череп, коса, плащ. И белый туннель вверх, конечно. И чернота, и несуществование. Все это ложь, Леви знает точно. Его смерть придет к нему в зеленом плаще Разведкорпуса, с изумрудом командующего на груди, с теплой ладонью, которую она положит ему на плечо, с самой теплой улыбкой, с самыми холодными глазами цвета самых нежных незабудок. Ю — Юность Если бы Эрвин мог, он с удовольствием отмотал бы время назад и, послав к черту все законы вселенной, ворвался бы в заплесневелую комнатку борделя в Нижнем городе и забрал себе исхудавшего до последней крайности мальчонку с полной головой вшей и невозможными синими глазами, который медленно умирал там от голода. Он не позволил бы этому мальчику пройти через все то дерьмо, через которое ему пришлось пройти на самом деле, он заботился бы о нем, он был бы ему отцом, братом, другом, кем угодно, кем он захочет, он так хотел бы, чтобы Леви всегда был счастлив! Я — Ясный свет Леви медленно открывает глаза, и ясный, тихий свет струится на его лицо через легкие, светлые занавески. Он никогда не был в этой комнате. И вместе с тем откуда-то знает, что просыпался в ней много-много дней подряд — там, в какой-то другой жизни, где все сложилось по-другому. — Доброе утро, — улыбается Эрвин и целует его в нос. У него снова две руки. На нем нет привычного мундира, на нем легкая, белая рубашка и легкая, искренняя улыбка. И солнце сияет в его волосах и забирается в морщинки возле глаз. Леви всегда мечтал увидеть на его лице морщинки. Увидеть, как он поседеет и постареет с ним рядом, и вот теперь солнце нежно золотит морщинки, похожие на прожилки на коре дерева. Леви глубоко вздыхает. Постель такая мягкая, что отсюда совершенно не хочется выбираться, а хочется вместо этого свернуться в ней клубком и поспать еще часика два. И голова пустая и легкая, и, кажется, впервые за годы и годы он проспал без перерыва целых девять часов. А то и десять. Надо же. Леви дышит глубоко и медленно, и впервые за время с битвы за Шиганшину не чувствует сдавливающего грудь обруча. Еще один вздох… Он медленно прикрыл глаза и осторожно, словно до сих пор еще не веря, бережно взял Эрвина за руку, с изумлением ощутив под кончиками пальцев чуть шероховатую, золотисто-смуглую кожу. Живая. Настоящая. Самая что ни на есть настоящая, серьезно. — Я очень старался. — И прижал его ладонь к своей щеке. Странно, почему она мокрая? — Я знаю, мой капитан. Знаю. — Я выполнил обещание? — Ты сделал гораздо больше, моя любовь. По щекам Леви каплями и ручейками струится ясный и тихий свет. Эрвин бесконечно и терпеливо гладит его волосы, целует его лицо, прижимает и баюкает, и нашептывает бесконечные потоки слов, которых Леви так не хватало все это время. Всё это ужасно долгое время. Он затихает и прерывисто, хрипло дышит Эрвину в плечо, продолжая ожесточенно цепляться за него пальцами так, словно никогда в жизни больше не отпустит. И кто его знает, сколько проходит времени, потому что времени здесь вообще нет, есть только один бесконечно долгий и прекрасный, летний золотой день, а потом ласковый вечер, и свежая, звездная ночь, и снова день, и так — целую вечность подряд. Но, так или иначе, Леви медленно отстраняется, вытирает глаза кулаком и сипло выдыхает: — Нам тут чай полагается? — Конечно, — звонко и искренне смеется Эрвин, щедро рассыпая вокруг живое золото своего смеха, и его глаза горят, как море в солнечных бликах. Он так долго ждал. И хотел бы подождать еще дольше, и рад, что пришлось ждать так долго, но… Но как же здесь было без него одиноко! — Сколько хочешь. — И свежий хлеб? Я помню, ты любишь… — И свежий хлеб, мое счастье. И молоко. И море. И лошади. И все наши погибшие. И все, что ты пожелаешь, всё, что мы с тобой оба пожелаем. Леви привстает на постели и щурится против света, и так непривычно, что от него не болят глаза, потому что веки не воспалены бессонницей. — Тогда я хочу чай, — в голосе прорезаются знакомые жёсткие, стальные нотки, и Эрвин чувствует себя оглушительно счастливым. — А потом взять лошадей и устроить пикник на холме. Можешь пару раз обыграть меня в шахматы, если хочешь. — Очень хочу. А еще… Они целуются отчаянно и сладко, словно им обоим шестнадцать, и это первый поцелуй на земле, а когда открывают глаза, чтобы вновь посмотреть друг на друга, в глазах у обоих — грозовая синь и нежные, нежные незабудки — сияет и смеётся ласковый и чистый, ясный, ясный свет.