Этого мальчика звали...

      Просторный зал был озарён тёплым светом множества свечей, расставленных по периметру для создания мистической и романтической атмосферы. За приоткрытым окном пели птицы. Их нежные голоса разливались тонким звоном, от которого на душе становилось легко и радостно. Прохладный ветер ласкал приоткрытые плечи Эммы. На ней надето белое атласное платье, расшитое золотыми птицами, а в струящиеся волосы вплетена золотая тесьма.       Эмма сидела на резном кресле, украшенном выпуклыми лебедями, изгибающими длинные шеи на подлокотниках. На столике рядом стояли бокал красного, искрящегося вина и тарелка с экзотическими фруктами.       Эмма творила.       Она потратила несколько часов на рисование, и в итоге у неё получился идеальный портрет Реджины, в котором воплотились две противоречивые стороны её личности. Позитивная и правильная лицевая сторона и зловещая изнанка в образе манящей и пугающей Злой Королевы.       Эмма смотрела на рисунок, и мурашки бежали по телу, настолько реальными казались чувства страха и вожделения.       Образ Реджины в обоих воплощениях вызывал в сердце Эммы смятение и бурю, которые не подавлялись медитациями и прочими дыхательными практиками. И Эмма терялась, не зная, как поступить с навязчивыми мыслями, что роились в голове, когда всё становилось слишком стихийным, слишком стремительным. И рисунок будто оживал и шевелился. Хотя, возможно, то была лишь игра свечей на ветру.       Как ни старалась Эмма переключить внимание на что-то другое, всё равно возвращалась рисунку. Например, к тому, что Реджина на нём словно цветок, и её ярко-красные губы так соблазнительны и блестящи, что хотелось поцеловать.       Эмма так и сделала: поцеловала нарисованную Реджину в губы, почувствовав их тепло. Картина всё же являлась живой, и, приглядевшись, можно было заметить, как подрагивает зрачок и проявляется улыбка.       Эмма была в замешательстве. Нельзя допустить, чтобы чувство, которое она испытывала к Реджине, стало слишком сильным, потому что оно могло уничтожить всё вокруг, как согревающий огонь в одночасье может спалить весь дом.       Трудно сказать, где проходит граница, за которой тепло превращается в нестерпимый жар. Но чем дольше Эмма думала об этом, тем сложнее ей становилось отказаться от желаний и тайных фантазий. И страхов.       Она хотела бы сжечь портрет, разрушить связь своего бессознательного с материальным, но ей не хватало силы духа. Да и потом — это могло бы навредить настоящей Реджине. Она могла умереть, и Эмма никогда бы не простила себе этого. Не смогла бы жить дальше с тяжёлой ношей вины за смерть Реджины…       Сжечь рисунок означало вычеркнуть Реджину из этой Вселенной, представить, что её нет, никогда не было и никогда не будет. И это было так невыносимо, что у Эммы в груди будто появилась огромная чёрная дыра, засасывающая радость и оставляющая отчаянье.       Эмма часто-часто заморгала, пытаясь справиться с накатывающими слезами.       Впрочем, имелся и другой вариант. Если не сжигать, а наоборот поверить в силу рисунка всем сердцем, то можно сделать так, что Реджина проявится и придёт. Вселенную легко запрограммировать. Так легко…       В дверь постучали, но Эмма не обратила на стук никакого внимания. Потом постучали ещё раз. Ноль реакции. И только когда в дверь раздражённо забарабанили, что едва-едва не сорвали её с петель, Эмма наконец-то услышала.       Она впопыхах вскочила с раскладного стульчика и, чуть не задев пластиковый стаканчик сока, побежала открывать дверь, даже не поинтересовавшись, кто за ней.       Это, конечно, была Реджина, хотя выражение её лица несколько отличалось от того, что напридумывала Эмма. Она всматривалась в её лицо, словно никак не могла понять, действительно ли это она, а не продолжение странного кумара, в котором Эмма пребывала, кажется, очень и очень давно.       — Мисс Свон, вы снова прогуливаете занятия, хотя обещали мне, что будете внимательнее относиться к учёбе, чтобы за вас не было стыдно, — гневно отчитала её Реджина. Она явно была недовольна помятым и каким-то расхлябанным внешним видом Эммы.       — Я тоже очень скучала, — тихо ответила Эмма, потупив взор. — Я провела несколько дней в аду, мучаясь от желаний, которых мне не дано исполнить.       — Какие несколько дней? Вас не было почти месяц!       — И это было пыткой для нас обеих, я понимаю… — улыбнулась Эмма, переступая с ноги на ногу и оттягивая подол майки вниз.       — Эмма, у вас экзамен через два дня, а я вас не допущу, пока вы не сдадите все промежуточные работы!       — О! Я знаю, заходите, я сдам их прямо сейчас! — Эмма с силой схватила Реджину за руку и затащила в комнату, где предложила сесть на матрас, но Реджина почему-то отказалась и продолжила стоять, грозно сложив руки на груди и брезгливо осматривая комнату, больше похожую на обшарпанную каталажку.       В комнате не было электричества, и пространство освещалось лишь тусклым светом маленьких фонариков-свечек. Но даже в такой полутьме была видна разруха негостеприимного места. Повсюду валялись бумажки, пластиковые стаканчики, стояла тарелка с недоеденными плесневелыми мандаринами.       — Простите за беспорядок, — смущённо извинилась Эмма. — Я не думала, что вы действительно придёте… Я до сих пор не уверена, что это… вы.       Эмма протянула было руку, чтобы ощупать пальцами лицо Реджины, но та ушла от прикосновения, и Эмма с сожалением отпрянула.       — Хотите вина? У меня есть… — Эмма взяла стоящую на полу бутылку гранатового сока и налила в пластиковый стакан. Протянув Регине, она случайно выплеснула часть рубинового напитка на её белую рубашку.       — Ой, я такая неловкая! — Эмма жадно припала к шее Регины и попыталась слизать пьянящие капли, заодно расстегнув воротник… — А вы такая сладкая.       Реджина отпихнула её с возгласом: «Хватит!».       — Простите, я, кажется, перебрала… Эта штука такая крепкая… — туманно пробормотала Эмма, одергивая себя.       — Эмма, это сок!       — Видимо перебродил, — усмехнулась Эмма и горячечно добавила: — Вот поэтому мне и нельзя алкоголь.       — Да ладно? — источала ехидство Реджина. — А я думала, что тебе всё что угодно можно, даже если нельзя.       Эмма пожала плечами.       — Алкоголь убивает мозг. Но даёт приятное чувство расслабленности. Люди пьют, чтобы чувствовать себя свободнее, а я и без этого могу… — она сонно качнула головой, а потом резко взбодрилась, вспомнив что-то важное: — Знаете, я тут как раз нарисовала вас, и вот вы появились… Разве это не чудо?       Реджина хмыкнула. Эмма показала холст с портретом, но Реджина как-то странно на него посмотрела. С явным неудовольствием и даже раздражением.       — Ты считаешь, это смешно? — зло спросила она.       — Считаю, что это прекрасно, — вдохновенно ответила Эмма и тоже взглянула на рисунок.       Комнату пронзил её вскрик ужаса. Вместо красивого портрета Реджины, что она нарисовала, на листе были какие-то уродливые каракули, сплетающиеся змеями. И ярким красным пятном выделялись губы, больше похожие на мясистые лепестки венериной мухоловки.       — Это не я… я не… — Эмма провела по рисунку пальцами, но он не стал прежним, после чего растерянно пробормотала: — Это какая-то ошибка.       — Вся твоя жизнь — сплошная ошибка! — съязвила Реджина.       Эмма сглотнула и крепко стиснула зубы, чтобы не расплакаться. Глубоко вздохнув, она набросила на холст полотенце.       — Ну и ладно, — придавая голосу немного неестественной бодрости и весёлости, сказала Эмма. — Пойдёмте на балкон, полюбуемся на звёзды.       — Свон, ты под кайфом? — серьёзно спросила Реджина, оказавшись рядом с Эммой. — Ты употребляешь наркотики?       — Зачем мне наркотики, когда такая восхитительная ночь, — высокопарно воскликнула Эмма и распахнула дверь на небольшой балкончик. В комнату влетел свежий ветер, перебирая распущенные волосы Эммы, нежно касаясь прохладой её оголённого под тонкой майкой тела.       Эмма блаженно улыбнулась. Реджина смотрела на неё с недоверием.       — Так, Свон, хватит кривляться, я ухожу! — Реджина решительно направилась к двери.       — Нет, постойте! Я хочу показать вам звёзды! Уж они-то не обманчивы в своей бесконечной и вечной красоте.       Эмма подбежала к Реджине, крепко взяла её за руку и вывела на балкон. Вдруг они оказались на самом верхнем ярусе маяка, бóльшую часть которого занимал круглый фонарь прожектора, рассекающий мощным потоком белого света синеватую гладь океана, бьющегося у подножия.       Сверху на тёмно-синем, почти фиолетовом небе сияли звёзды. Такие яркие, такие большие, что казалось, их можно собрать на ладони. Снизу шумные волны мелкими барашками набегали на берег, целовали и сглаживали разноцветные камешки, с тихим шёпотом отходили в океан. Где-то вдалеке, на горизонте, сверкали и перемигивались окна домов, отсюда казавшиеся маленькими огоньками. Гудели корабли. Всё это было так далеко.       Эмма развернула Реджину лицом к себе и заглянула в глаза.       — Послушайте, — мечтательно сказала она. — Я тут влюбилась в одного человека… Но он не знает об этом. Я хочу, чтобы вы меня научили… показали мне, как мне себя вести, чтобы он обратил на меня внимание…       — Что? — опешила Реджина. — Почему я?       — Ну, потому что никто, кроме вас, не скажет мне правду. Я хочу знать, не слишком ли я переборщила с романтикой и всем таким…       — Эмма, мне кажется, ты переборщила с наркотиками, — отступая к двери, ответила Реджина.       — Я же сказала — я не принимаю наркотики! — зло выкрикнула Эмма и, видя попытки Реджины уйти, с силой захлопнула дверь так, что стёкла задребезжали.       Она вытащила ключ и спрятала в задний карман джинсов. Резко вспыхнув и резко успокоившись, Эмма заглянула через окно в комнату и увидела виниловую фигурку.       — Допустим, его зовут Альберт! — размышляла Эмма вслух. — И он старше меня на вечность. Чем бы я могла его привлечь?       — Я не знаю! Я, правда, не знаю.       Реджина всё больше нервничала. А Эмма…       Эмма вдруг рассмеялась и поцеловала Реджину в щёку. Неожиданно, стремительно, резко. Реджина стёрла поцелуй с лица и опустила голову.       — Эмма, хватит, пожалуйста, это переходит все границы…       — Думаете, я слишком навязчива? — с замиранием спросила Эмма и улыбнулась как ни в чём не бывало.       Она отошла от Реджины, и, оказавшись на краю балкона, расставила руки, словно птица, будто собиралась полететь… И забралась с ногами на балюстраду.       — Эмма, нет!       Реджина подскочила к ней, схватила за край майки и потянула на себя, но не удержала, и они вместе оказались на полу балкона.       — Ты что творишь, идиотка? — едва переведя дыхание, сипло выкрикнула Реджина, прижимая Эмму к себе.       — Какая вы нервная и… страстная, — засмеялась Эмма и лёгким движением высвободилась из рук Регины и, поднявшись, помогла ей встать. — Чего вы так разволновались? Я бы не прыгнула.       — Да кто тебя знает?       — Прыгать не круто, потом другим людям придётся отскребать твои кровавые ошмётки от асфальта. Если бы я хотела умереть, предпочла бы яд, — подытожила Эмма, разглядывая ногти.       — Не хочу говорить об этом, — строго сказала Реджина. — Выпусти меня.       — Выпущу, — спокойно кивнула Эмма и теснее прижала Регину к балюстраде, — но сначала посмотрите на звёзды. Они так прекрасны. И если соединить их тонкими золотыми линиями, получатся созвездия, или формула вселенской гармонии, партитура космической симфонии, музыка, которая звучала с самого начала времен, и отзвуки которой мы слышим в ритмичном стуке наших сердец.       Эмма всё пыталась уложить голову на плечо Реджины, выпрашивая ласку, как котёнок, но получала только тычки и ощутимый удар локтём под рёбра.       — Это всё, конечно, замечательно, но… — Реджина пыталась высвободиться из объятий Эммы, но та держала крепко и кончиками пальцев гладила её по свитеру, нащупывая под ним пряжку ремня брюк. А второй рукой Эмма водила в воздухе, будто дирижировала небесными сферами, извлекая самую восхитительную и волшебную мелодию, когда-либо созданную во вселенной. Мелодию любви.       Океан под ногами подпевал шелестом волн, поддерживал мелодию, рокотал, рассыпался серебристыми брызгами. Лёгкий ветер трепетал, касаясь лиц Реджины и Эммы, а они дышали почти синхронно, и сердца их бились почти в унисон.       Эмме казалось всё это невероятно романтичным, но её слегка беспокоила напряжённость Реджины, будто она проглотила кол и теперь стояла прямая, жёсткая, несгибаемая, и навязчивее и враждебнее двигала плечами. Но Эмма пока что была сильнее и удерживала её в объятьях.       Эмме хотелось нежности. Реджина же была холодна, и всё же Эмма надеялась и верила, что однажды ей удастся растопить этот лёд… Однажды…       Убаюканная музыкой города, состоящей из шума проезжающих машин, их нетерпеливых сигналов, Эмма размякла, растаяла в сладкой неге и потеряла контроль, чем Реджина и воспользовалась, ловко вывернувшись из ослабевших рук. Она оттолкнула Эмму в стену, выхватила торчащий из кармана ключ от балкона и торопливо открыла дверь. И, схватив Эмму, Реджина затащила её в комнату и бросила на матрас.       В голове Эммы мелькнула шальная мысль, что собирается сделать с ней Злая Королева, но та просто захлопнула дверь на балкон и ушла, забрав ключ.       Эмма была озадачена, смущена и, наверное, расстроена, что вечер прошёл не совсем так, как она планировала. Да и планировала ли она вообще? Она сбросила с холста полотенце, и рисунок снова стал прекрасен, но толку в этом, увы, больше не было. И только мудрый Альберт Эйнштейн всё покачивал лохматой головой и улыбался в усы.