Василек

      Только что и в без того скромной квартире Рейха стало на один квадратный метр меньше свободного места. Его заполнил доставленный вечером пышный букет. Такие уместны разве что от самого любящего человека, в честь юбилея, или с поздравлением бракосочетания, но точно не просто так. Рейх ощущал только запах показухи и ни капли чистой любви. От перемешивающихся в квартире ароматов разных цветов кружилась голова, приходилось постоянно проветривать. Выбрасывать всю эту красоту немец решался, из приличия, через три дня, но их количество вовсе не сокращалось.       Рейху двадцать, он ненавидит цветы, а больше них только тех, кто присылает их. Хотя это определенно наиболее приятный способ, которым пользовалось поколение нынешних молодых альф. Мода диктовала, что омеги падки на цветы, поэтому чем больше подаришь — тем сильнее запомнишься. Рейх был в ярости! Магазины и доставка цветов просто купались в деньгах от этого стереотипа. Но это меньшее зло, чем другое.       Во всяком случае Рейх был согласен с тем, что ему повезло жить в социуме, благосклонном к рациональности. Альф не продвигали в положении лишь из-за статуса, беты наделялись хорошими привилегиями для создания здоровой семьи, а омеги имели неоспоримую неприкосновенность. Тогда появлялись новые правила подбора пары. Так называемые «ухаживания» стали для многих альф чем-то подобным соревнованию, кто заполучит благосклонность выбранного омеги. Не всегда это происходило от истинных чувств. Больше как гонка за трофеем.       И все же животную натуру из сознания не уберешь, и долго бегать за неприступной барышней некоторые не собирались. Благая идея как всегда обратилась рядом проблем. У омег обычно не спрашивали, можно ли на что-то надеяться, поэтому этап ухаживаний — формальность, прежде чем надавить на обязанность ответить взаимностью. Многие более доминантные пресекали путь другим, показывая подарками, что омега занят. Иные не скромничали в очередной записке в форме сердца сыпать угрозами.       Себя Рейх честно признавал хорошей партией, а количество поклонников лишь подтверждало это. Хотя может эта недоступность так льстила тем, кто упрямо продолжали ждать какого-то ответа. Обычно омега должен был подарить что-то в ответ. Цветы считалось признаком неуважения, поэтому отвечали на записки, первые приглашали на прогулку, готовили что-то. Инициатива показывала наивысшие шансы и чаще всего предопределяла, что выбор сделан.       Понятное дело, почему таковы правила. На целый класс приходилось едва ли три омеги и десять альф. С переходом немца в университет ситуация мало изменилась, да и приняла дурные обороты на условиях правил общества. Если у школьных одноклассников денег наскребется едва ли угостить шоколадкой, то многие на первых и тем более старших курсах имели подработки и никаких ограничений в финансах. Таким образом на первом курсе Рейх получил первый букет, а также заполненный записками шкаф. Сначала он читал их, предаваясь неискушенному чувству. Кто бы отказался от столь лестного внимания? А потом выбрасывал, не дочитывая. Дальше те стали раздражать. В конце концов они отличались лишь степенью хвастовства и порядком комплиментов.       Еще и глупые розы, высылаемые в знак какого-то напоминания о себе. Рейх считал. Считал, сколько он навлек на себя неприятностей в лице альф. Вот эти от его однокурсников, те с другого факультета, эти побольше от третьих курсов, а новый огромный от того, что со старшего. Но откуда еще пять лишних Рейх понять не мог. Ему вообще не думали доложить о своих намерениях, сразу кидая под нос побрякушку. Мол, догадайся сам, кто я, но мой настрой ты понял.       Кто-то обвинял Рейха в чрезмерной меркантильности, иногда распускали слух, чтобы отбить потенциальных соперников, умудрялись даже подделать, будто он кому-то ответил.       Нельзя сказать, что Рейху вообще никто не нравился и он отвергал признания из упрямства. Был кое-кто, кто волновал душу время от времени. Но он, кажется, от немца держался намеренно как можно дальше. Омеге не пристало бегать за объектом воздыхания, если тот не высказал первый свои чувства, это могло сильно оскорбить, да и вызвать негодование, поэтому в наличие собственных симпатий было отказано.

***

      СССР заурядно проводил свою жизнь. Неважно, насколько все пророчили, что университет отличается от школы, для Союза поменялось только место и маршрут до него. В остальном перемен не наблюдалось. И никого в этом винить не стоило. Он сам не спешил вливаться в жизнь коллектива, сторонясь образовавшиеся компании. Осталась парочка товарищей со школы, но едва ли у кого-то находилось время встретиться в период учебы. Потребности что-то менять не находилось, и всё же Союз не избегал кого-то намеренно, поддерживая неплохие отношения с большинством. Так было нужно, даже если не для взаимопомощи, то между альфами всегда должны устояться границы. С бетами, чтобы не показаться высокомерным. Но вот омеги — другое дело. Их было двое на курс, большая удача. В классе СССР не было ни одного.       Никто не стал бы спорить, что те отличались природной красотой. Если альфам дали силу, бетам расчетливость, то омеги как-то обделены остались в полезных навыках.       Сначала в подростковые годы СССР как-то угрюмо отзывался о таком несправедливом разделении. Красивое личико надоест, а за ним может и не быть ничего. Он думал, что прекрасно разделит бремя одиночества со средненьким, но умным бетой, либо подерется за доминирование с альфой, но ни за что. Ни за что! Не купится на смазливого омегу.       А теперь вот он. Сидит в дальнем углу аудитории в свои цветущие годы и не может оторвать взгляд от такого же первокурсника-омеги. Смазливого настолько, что тошнит. От предрассудка Союз сразу сделал для себя вывод, что он будет вынужден не замечать только одного человека со своего курса.       Конечно, он не замечал, что Рейх приходил обычно рано, когда коридоры еще пустовали, а если задерживался, то всегда в сопровождении некоторой свиты альф. Многие незнакомые с других курсов часто спрашивали его имя, просили что-то передать, позвать выйти, заявлялись в перерывах. Найти момент, когда он не был с кем-то, невозможно. У всех была одинаковая форма, но почему-то именно на нем рубашка подчеркивала кожу, как белый нефрит, по спине струились шелковые черные волосы, а брюки опоясывали талию именно там, где нужно.       СССР определенно точно не замечал его, размышляя о каждой из этих деталей.       Но даже не до конца признаваясь себе в этом, было совершенно ясно, что кандидатура русского в этом гареме лишняя. Он не силен в комплиментах, выборе подарков, идеях для прогулок, да и все были в курсе, какие личности ухаживали за неприступным омегой. Некоторые не сдавались просто потому что сам объект еще не выражал ни к кому более хорошего отношения. СССР думал, что Рейху просто не хочется терять такой объем внимания и подарков, цели совершенно корыстные, поэтому пробовать стать еще одним кошельком — самоуничижительно.       Сердце всё же требовало. Или это было не сердце. Говорили на уроках биологии, что природа рано или поздно взыграет, а там уже не станешь разбираться, кто как выглядит. Хотя Союз с последним был не согласен, всё же он видел омег, довольно разных, но в душу так никто не западал. Как раз они были те самые, которые без красивой мордашки наскучили бы ему. А с другой стороны Рейх — один из лучших на курсе, играющий на фортепиано после занятий, ведущий личную страницу (единственное, что дает Союзу почувствовать себя ближе к внутреннему миру этого человека), и этого, в целом, достаточно, чтобы СССР убедился в собственной симпатии. Особенно, когда раньше ничего подобного не происходило.       Это был бы просто повод подходить на расстояние в метр, немного ближе любоваться, говорить, безответно выдумывать себе наилучший сценарий. Как романтично и глупо! СССР уже тошнило от себя.              В июне так тепло и солнечно, что навевает лишь благоприятными событиями. Всегда стоило надеяться на лучшее, но Союз переживал похлеще, чем когда сдавал экзамены. Впервые подойти заговорить сродни положить ненадолго голову на гильотину. От отказа ему, конечно, голову не отрубят, но внутренне что-то начнет грызть. Подходя после конца пары, в голове пронеслись куча вариантов изложения своих мыслей, реакций, действий, а еще оправданий. Вроде он сам внешне и неплох, молодость не требовала дополнительных прихорашиваний. И по рейтингу держался чуть выше середины, почти выбивался в пятерку лучших на курсе. В свободное время подрабатывал в цветочном, там сейчас платили много. По каким вообще критериям омеги выбирают? Где об этом пишут?       В замершем в ожидании Рейхе ответов тоже не было, он только добавлял негодования и собственной неуверенности.       И было так неловко. Его, наверное, кто-то ждал. Кто-то лучше, красивее, харизматичнее и увереннее. И даже так Союз был намерен слушать лишь ответ немца, а не негодования конкурентов. Тот ждал, а на лице не было осуждений или прямого ответа. Скорее удивление и странная завороженность, будто готов заговорить первым.       — Можно ли за тобой начать ухаживать? — в знак своих чувств альфы дарили что-то значащее (чаще просто что-то очень дорогое), и Союз протягивал малый букет васильков. Они были как глаза Рейха, глубокой насыщенной синевы.       Рейха спрашивали так впервые, действительно имея в виду, что не станут докучать, если он откажется. Не будет агрессивного навязывания своей компании, звонков в ночи, бессмысленных букетов и угроз при отказе погулять. Но дело не совсем даже в том, если это будет. Рейх не мог вымолвить ни слова, глядя на того, кто понравился с первого дня учебы.       Стоит только вспомнить, как СССР отворачивался на кинутые в его сторону взгляды, как пересаживался, если Рейх пытался приблизиться, как менялся с кем-то дежурством, чтобы не оказаться с ним в один день (при том, что Рейх делал тоже самое, но наоборот!). А сейчас просил у него разрешение дарить желанное внимание. Привычная невозмутимость и сдержанность так быстро треснули, что уголки губ не сдержались от хитрой улыбки.       — Да. Мне будет это приятно, — пришлось обдумать ответ несколько раз, но такой не вызывал лишней неловкости и подозрений.       Синие цветы оказались в чужой ладони, прижимаемые к самому сердцу. Может этот жест ненамеренный, но выглядело нежно. СССР оставалось лишь пару раз кивнуть в благодарность и удалиться первым, не докучая своим видом.       Стоило разойтись, каждый сделал глубокий выдох, краснея до кончиков ушей.

***

      Рейх получил карт-бланш на то, чтобы проявить себя. В контексте их договора вроде СССР должен ухаживать за ним, но немец уж точно не намерен ждать от него каждого первого шага. Вечером того же дня на своей странице Рейх выставил фотографию с прекраснейшими васильками. Учитывая, что до этого ни один букет не удостоился чести быть выложенным, у Союза в душе сладко защемило.       Может он придавал большое значение таким вещам, но почему бы впервые не позволить себе это баловство? Хотелось поскорее преподнести еще что-нибудь, но как бы нужное, а не просто так. Каждая свободная минута ушла на то, чтобы составить список вещей, которыми можно проложить путь к чужому холодному сердцу. Пока что это стали ежедневные васильки в скудном количестве. Он ездил за ними через длинный путь до дома, где можно было выйти на остановке в поле. Это самое малое, что он делал, отдавая и тут же сбегая на свое дальнее место. Даже не давал шанса немцу что-то сказать.       Кто ж знал, что тот напишет записку, пустив через три ряда и еще кучу людей, подержавших вырванный из блокнота лист, пока он не достигнет СССР. Если маленькие синие бутоны вызывали лишь фырканье рядом сидящих альф, то самолично Рейхом отправленная записка заставила их не просто внутренне считаться с Союзом, а поставить во главу списка врагов.       Что же в ней было? Какой личный вопрос стоял между этими двумя? Обернувшийся с многозначительным хмыком Рейх только обострил опасения раскрывать этот лист. Только ведя беглым взглядом по буквам, удалось прочитать следующее:       Что у нас следующей парой?       Да он издевается!!!

***

      В какой-то день Союз заметил первым делом, что немец снова поменял свое место, на этот раз с краю, где рядом с ним мог расположиться только один человек. Обычно по обе стороны сидели те, кто взымел авторитет, либо менялись по внутреннему негласному расписанию. За это место точно подерутся. Неужели он этого и добивался? Хотя стоило одному из привычной свиты приблизиться, Рейх одарил его вежливой улыбкой и предупреждением, что там занято.       Просто смешно! После того как он решился признаться, у Рейха уже в скором времени появился фаворит. Не стоило вешать нос, но хотелось бы увидеть, чьи чары оказались столь действенными. Союз не успел нахмуриться, как ровный приятный голос звал (именно его!), обращая всеобщее внимание, которого не было за все девятнадцать лет жизни. Непонятно, чувствовал ли русский воодушевление или смятение от пристальных взглядов, следящих, как он поднимается к Рейху, а потом тот шокирует не только Союза, но и всех, кто прислушался.       — Я занял тебе место, — Рейх привстал, чтобы пропустить сесть рядом.       Нет, ну, он абсолютно точно хочет его смерти. Тем более без вариантов — собственноручной или от другого альфы. Молча присев, впервые за долгое время Союз подумал, что чужая зависть ему очень даже нравится. Пускай истинные мотивы Рейха за гранью понимания, это нисколько не мешает наслаждаться его жестом. Возможно уже завтра он снова займет другое.       Но Рейх не поменял его и на следующий день. Драгоценными второстепенными местами стали позади и впереди него. Союз чаще мог наблюдать за ним, быть невольным свидетелем чужих диалогов, и, главное, с такой поддержкой снять внутренние ограничения. Всё же его родители были жутким примером, как не стоит строить отношения. Поэтому омеги и казались сначала такими ничтожными, бесполезными, не хотелось с ними связываться. Внутренний страх быть похожим на отца по отношению к своему супругу просто вывел идеальный выход — никогда не заводить семью.       Сейчас очень хотелось. Не семью, конечно, но кого-то близкого. Сестра вышла замуж рано, хоть и являлась бетой, а безумно хотела любви, будто братской ей не хватало. Беты вообще сложно сходились, они не могли по закону природы действовать на инстинктах и образовать пару, исходили из общих интересов, долго общались, и в целом чаще всего такие союзы были гармоничные. У остальных всё проще — повязались, и не сможете друг без друга.       Проблема лишь в детях, беты чаще были несовместимы и не имели своих, у сестры СССР до сих пор никто не родился. При этом в истинной паре могли рождаться как и альфа с омегой, так и бета, вопрос о совместимости не стоял. Хоть никто не осуждал союзы между бетой и омегой, альфой и альфой, разные вариации… Но все знали, что детей у них быть не может. И альфа всегда будет тянуться больше к омеге, а омега не проживет течку с бетой.       Союз думал, что ему стоило хоть немного обзавестись знакомыми из медицинских университетов. Филология это, несомненно, очень увлекательно, но из художественных книжек достоверную информацию не подчерпнешь. В интернете на главной странице порносайтов все рейтинги занимали видео с течными омегами. СССР провел больше времени, выискивая кого-то внешне схожего… а потом вспомнил, что зашел в образовательных целях.       Названия, кроме громогласных пошлых слов, имели уточнение запаха омеги. Похоже самыми популярными были сладкие и резкие. Союз предположил, что Рейх пахнет конфетой кислинкой.

***

      — Я принес тебе кое-что, — Союз привлек его внимание перед началом пары, вытаскивая из учебной сумки плоскую коробочку.       Рейх выглядел заинтересованным, растерянным, и предвкушающе следил за маленьким подарком. До этого все цветы немец засушивал и хранил. Внутри лежала крепкая широкая резинка, такую при всех усилиях не порвешь, а под ней синего цвета лента, по краям расшитая серебряными нитками.       — Красота! — Рейх нетерпеливо вытащил их, сразу зная, что он нацепит эту ленту и никогда больше не снимет. Нет, серьезно, ему дарили целые наборы атласных лент для волос, но он никогда бы не подумал, чтобы сделать хвост. — Заплетешь меня?       На столе появилась расческа, а васильковые глаза в прищуре выразили заранее благодарность, ведь немец сразу развернулся спиной, не дожидаясь ответа. Конечно, СССР хотел отличительную реакцию, но не ждал благословления судьбы. Волосы столь мягкие, не требовали даже того, чтобы их расчесывали, поддавались, когда между прядей скользили пальцы. Чтобы собрать хвост пришлось невольно коснуться шеи. По телу Союза проступил холодный пот. Не то чтобы его могло смутить такое однозначное действие, но к омегам на законодательном уровне нельзя было притрагиваться без разрешения, а шея — место для метки.       Другие прожгли в Союзе столько дыр, сколько в сумме глаз искоса наблюдали за этим. И всё же кто кого очаровать пытается? Сколько сил потратил СССР, чтобы заручиться подобной отдачей.       — Я заметил, что ты никогда их не собираешь. Летом спина взмокнет, — СССР понял, что высокий хвост обвязать лентой будет неуклюже, поэтому тактика сменилась и он уже плел низкий хвост с одной плотной косой.       — Совсем лень с утра с ними что-то делать, — проныл в жалобе Рейх, немного запрокидывая голову для удобства. — Да и разве тебе не доставляет удовольствие их касаться?       Лица немца не было видно, но он точно усмехался, за что в мгновение его дернули за одну из прядей, заставив пискнуть.       — Я рад, что тебе понравилась, — игнорируя свою пакость, Союз закончил косу, вертя между пальцев оставшийся кончик. Допустим сейчас он придумал ленту, но парочка еще с натугой полезных подарков и в голову больше ничего не придет. Хотелось быть честным. — На самом деле я даже не представляю, что тебе может быть еще нужно. Может ты будешь говорить, а я доста-       — Давай сходим куда-нибудь?       Рейх перебил его волнения, но это не казалось чем-то грубым. Скорее поднятая тема ничуть не мешала и не требовала поиска каких-то решений.       — Хорошо. Куда? — Союз кивнул, а потом мысленно ударил себя за вопрос. Он же должен приглашать!       — На центральную площадь. В июне там всегда проходит что-то интересное, всю следующую неделю по вечерам будут красиво зажигать фонарики. А я не смогу там находиться в одиночку, когда поздно, поэтому сопроводи меня.       Союз не стал спрашивать, но примерно понял, почему вечером опасно разгуливать одному. На телефон СССР тут же пришла ссылка на сайт о неделе фонариков с неизвестного номера. Логично, кто это был. И одновременно просто нелогично!       — Откуда у тебя мой номер?       — Близкие связи со старостой, — улыбнулся Рейх. Не мог же он признаться, что искал абсолютно все его контакты. — Пойдешь со мной на обед? Хочу острых мясных шариков.       — Обычно я ем вне кампуса.       Не всегда, но СССР именно сейчас хотел честно оставить немца провести время с кем-то еще. Нельзя быть эгоистичным и всецело занимать внимание свободного омеги, это не с лучшей стороны показывало характер. Вырисовывалось клеймо собственника. Но как же Союзу жгла эта мораль душу. Почему бы Рейху, такому самоуверенному и самодостаточному Рейху, еще раз не предложить свою компанию? Честно, СССР не посмеет отказаться второй раз.       — Тогда я с тобой. Я угощаю.       Союз готов поверить в то, что на небесах кто-то есть.       — Если со мной, то угощаю я.       — Я уже первый предложил, — черта упрямства в немце точно перебарщивала. — Не спорь, так будет честно.       — Тогда я останусь здесь и никуда не пойду.       Вот еще, позволять себе, чтобы омега платил за него. Потерпит голодным до вечера, но не уступит.       — Отлично, — Рейх ухмыльнулся, будто только и ждал этих слов.       В большой перерыв аудитория пустела, оставались лишь те, кто не любили сидеть в столовой и ели на последних рядах. Рейху стоило немного покопаться в своей учебной сумке, вынимая на поверхность два контейнера. СССР одолевал контраст чувств, сначала извел, а потом предлагает домашнюю еду. Не передать, как приятно. Те самые острые мясные шарики и рис.       Изумление смешалось с болью во рту. Нет, они действительно были очень острые. Будто половина состава — сплошной перец. После одного СССР не осмелился есть второй, поглядывая на Рейха, который с неизменным спокойствием ел один за другим. Невероятная выдержка перед таким количеством специй. Даже не запивал. Союз съел второй лишь из принципа, что как это он не может потерпеть. О том, что ему готовили, надо трещать на каждом углу, но не будет же он утаивать, что это было настолько невыносимо остро, что он и половины не съел.       — Я схожу за водой, — предупредил немец, ненадолго отлучаясь из аудитории.       Как нельзя кстати понадобится очень много воды, чтобы это доесть. Может Рейх не заметил, как всыпал в фарш одну вторую банки молотого перца, и сейчас делал вид, что всё в порядке. В альтруистичном желании помочь, Союз взял один шарик из его порции, принимая удар на себя.       Совершенно пресный и не острый удар.       Шестеренки зашевелились так, как действовали на контрольных. Рейх невыносим! Заместо украденного шарика лег тот, что по остроте соперничал лишь с перцем чили.       Союз всё же сможет себе простить, что заставил Рейха сдерживать слезы в уголках глаз и всё оставшееся время перерыва глубоко дышать около открытого окна.

***

      Несмотря на всю манеру подшучивать, с Рейхом хорошо проводить время. Да и взаимные подколы стали мерой заигрывания. На прогулке по площади тоже следовало ожидать чего-то подобного, но как-то всё шло иначе. Немец выглядел не слишком энергичным, возможно от жары бледное лицо окрашивалось в слабый алый цвет. В противоположность у СССР будто появились силы жить, и всё вокруг так нравилось, хотя раньше он нежелательно выбирался куда-то. А еще в воздухе витал прекрасный запах свежей листвы и весеннего ветра. Ни ветра, ни листвы рядом не было, но почему-то запах был сравним именно с этим. От одного вдоха легкие задерживали его в себе и настроение поднималось. Они шатались ближе к вечеру, обсуждая что-то незатейливое, общее, не замечая проходящее время.       Стоило развернуться в путь по возвращению домой, окутывающий весь день запах бесследно исчез. И все силы, и настроение.       Также в следующий день Рейх с утра не появился, как и дальше пару дней на занятиях его не было. Может простудился, не так уж и тепло было в июньский вечер, всякое бывает. Переживать причин не было, но СССР как-то инстинктивно чуял, что надо поинтересоваться самочувствием.       СССР 14:43 ты заболел? может тебе чего-нибудь привезти или отправить конспекты?       Хотелось бы услышать, что с ним всё хорошо и уже завтра его можно будет увидеть. Раздражало, что некоторые в равно такой же степени пытались узнать его местонахождение и причину отсутствия. Какое право они имели считать себя такими же важными?       Рейх 14:52 Я не болею, у меня течка, скоро пройдет. Можешь привезти газировки какой-нибудь…       Союз как-то неоправданно долго смотрел на полученное сообщение. Всё было понятно, но… На деле ничерта не понятно, почему сердце так забилось от знания, что немец сейчас в том же состоянии, что те же омеги на вызывающих обложках видео, и спокойно просит его — альфу — приехать что-то привезти.       СССР 14:55 для помощи хватит привезти только себя       Рейх 14:56 Тогда привози себя и газировку.       За далее экран телефона с болезненным сердцу треском перевернулся на стол. Нельзя же так посреди учебного дня шокировать.       И уже стоя у двери с несколькими бутылками газировки, СССР подумал, что этого делать не следовало. У омег там крышу сносит, да и голова не думает, мало ли чего он там хочет, пусть дома сидит и никого не пускает. Хотелось прийти только чтобы прочитать все эти нравоучения, а потом бежать-бежать оттуда. Но ноги к двери привели, а вот обратно не спешили.       — А я думал испугаешься, — никаких бешеных глаз, пены изо рта и похотливых намерений. Никак Рейх на больного не походил. — Да войди ты, я на таблетках. Пятый день, уже почти прошло.       — Пятый? А обычно как долго? — Союз как-то невольно по видео считал, что двадцать минут, максимум день.       — Если на блокаторах, то дня четыре. С парой неделю, — вполне ожидаемо альфы такими вещами редко интересовались, хоть вся информация была доступной. — Поэтому ты опоздал, уже не поможешь.       Союз хмыкнул, всё-таки запах из квартиры никуда не делся. Душистый обволакивающий запах свежей листвы и весеннего ветра. Не кислинка.       — Неделя слишком долго, я бы не согласился. Там экзамены скоро, — пожал плечами СССР, вызвав оскорбленное выражение лица. — Вот твоя газировка. В следующий раз давай заранее список, что тебе нужно, — и всё же аромат так оседал в носу, горле, легких, что летняя погода не могла сравниться с поднявшимся в груди жаром. Пора было уходить, но на ногах будто железная обувь приковала к полу, не желая покидать квартиру. — И не зови никогда других, только меня… Разреши только мне быть рядом.       Мысли сбились в кучу, не думая, прежде чем говорить, поэтому осознание не приходит. Состояние около сонливого и тяготящего, немного болезненного. Только слабый вскрик пробуждает от этого. Рейх же сказал, что всё уже прошло.       — Ты, какого, свои феромоны?! — Рейх запинается о каждую фразу, прислонившись к стене, явно прихвотило под животом.       — Черт, извини, это нечаянно, — да и неожиданно. Обычно не возникало таких проблем. — Может еще таблетку выпить? Где они?       — Нет-нет-нет, просто уйди, — стоило совсем немного вдохнуть и блокаторы уже бесполезны. Они и так подавляли все прошлые четыре дня, крупица свободы разожглась, будто это первый день. — Или нет. Нет! Не уходи!       — Всё ясно, я пошел.       Как от огня отшатнулся Союз к выходу и прочь из этой квартиры. Прочь, пока он не поставил крест на нормальных отношениях с немцем. Пока не случилось чего-то непоправимого. Он же себе не простит, а Рейх тем более. Для него надо быть хорошим партнером. Лучшим. Сильнее, чем другие. Любой бы воспользовался. И если когда-то он трезво и обдуманно предложит провести эту неделю вместе… Это станет величайшей наградой. А сейчас хотя бы пусть не разочаруется в нем. Не отнимет шанс однажды объявить себя парой.       Неважно, чего там ждал СССР, Рейх с первой их встречи сделал выбор.

***

      Учитывая, как близко Рейх разрешает быть рядом, не взять его от одного умоляющего взгляда стоило больших усилий. До сих пор билось сердце, вспоминая прикусанные губы, разгоряченное дыхание. Союз никак не мог выкинуть это из головы. Обычно Рейх держался гордо, очень непривычно для омеги, лишнего кому-то не позволял и спорил наравне, дразнил и больше походил на того, кто пытается добиться чужого сердца. А теперь образ смешался. Но его взгляд, от него ноги подкашивались.       «Это гормоны. Он не просил остаться именно меня. Его тело просто искало альфу.»       Хотелось написать и спросить о самочувствии, но как-то духу не находилось. К тому же вскоре на странице у немца появились все насущные новости.       В пятницу пойду на свидание с лучшим человеком. Собираюсь сделать ему предложение, иначе он никак не понимает       Вот и прекрасный образ пропал, а сердце треснуло, и не нужно беспокоиться, что мысли лишь об одном. Теперь уже в голове пусто. В пятницу СССР никуда не собирался, никто не звал, значит и речь совсем не о нем. Как-то тошно. Вроде он сам настроил себя, что не будет на многое надеяться, но душой немного чувствовал, что может в какой-то мере он хоть немного нравится Рейху. Похоже, показалось. И стало так худо, что появляться в университете не оставалось никакого желания. Хотелось всё переварить, сплюнуть и жить дальше. Надеялся, что до конца недели с этим справится.       Последнее исчезновение Союза дало понять Рейху, что никакими намеками тут не добьешься результата. Надо было действовать прямо. Поэтому сразу после выхода на пары он собирался предложить сходить в пятницу на свидание. Прямое заявление не получится перекрутить, будто не понял. Хотелось предвкушать этот вечер, особенно, когда остаться на ночь безопасно.       Но почему-то пришла очередь СССР пропустить пары. Два дня подряд. И на третий Рейх уже не выдержал, лично значит пригласить не получится.       «У тебя что, началось сразу после меня? Перехватил эстафету?»       Даже не ответил. Безумие какое-то. Что могло случиться, если игнорирование было столь открытым. Хотелось приехать, но немец не знал адреса. Плевать, если гон, так даже лучше, обойдутся без формальностей.       В пятницу солнце светило в чистом небе, благоприятная погода для признания в любви. А эта любовь соизволил оборвать способ связаться с ним. Союз отбывал такой жаркий день в магазине цветов, не отходя далеко от кондиционера. Внутри так прохладно, что многие заходили просто в спасении от улицы. Покупателями были либо парочки, либо альфы, выбирали наиболее расписные букеты. Может потому что СССР ни разу такой не подарил, он и не стал тем «лучшим человеком»? Прошло время, а мысль не шла на спад. Ничего не отвлекало, не могло заменить тяжелые думы. Он не мог ответить Рейху, иначе просто не сдержался бы и умолял еще подумать. Недостойное поведение.       Как тошно внутри пахло всей пыльцой, что пришлось надеть маску. На какое-то время помещение опустело, и СССР залез в телефон, пролистывая возникшие уведомления. Рейх снова что-то выставил. Наверняка счастливую фотографию с новоиспеченной парой, приятную прогулку или вкусную ресторанную еду. Любопытство жгло до последнего, пока загружался пост. И ничего ожидаемого там не было.       Он даже мне не отвечает. Просто перестал появляться на парах. Убью, если увижу       Круг как-то сузился до тех, с кем учились. Но с кем вообще Рейх близко общался, кроме Союза? Последнее время он даже не мог вспомнить хоть кого-то подходящего. И со скрипом цепочка мыслей поняла — смерть неминуема. Собственноручная. От другого альфы. А теперь лично от Рейха.       Одна смена. СССР отработает ее и сразу пойдет к Рейху. Возьмет все лучшие букеты, которые тут найдет, получит заслуженную пощечину, но прощения добьется. «Лишь бы увидеться» желал про себя Союз.       Но уж точно не хотел, чтобы Рейх прямо сейчас заявился в цветочный магазин!       Омеги в целом в одиночестве никогда не приходили. Им этикет не позволял дарить кому-то цветы. И Союз при всем уважении просто обязан был меняться с помощником-бетой в таких случаях для спокойствия клиента. Но тут ситуация исключительная. И похоже, Рейх прекрасно осведомлен, что в цветочном делать ему нечего, поэтому даже не оборачивался, разглядывая ярчайшие гладиолусы.       — Что обычно дарят альфам? — холодно поинтересовался он, наклоняясь к маленьким розочкам.       — Обычно альфам ничего не дарят, — под маской голос чуть искажался и СССР намеренно не двигался, чтобы быть тенью. Он точно сейчас не готов увидеться. — Это довольно оскорбительно.       — То, что нужно. Мне надо сильно обидеть, — в голосе Рейха также звучала обида. — Как на языке цветов сказать «терпеть тебя не могу, но так люблю, встречайся со мной»?       — Кто же посмел так сильно ранить, — прекрасно Союз знал, кто. Немного подойдя, он всмотрелся в опущенную к хризантемам голову. Синяя изящная лента вплетена в одну из прядей.       Потянув за руку, он неосторожно возмутил Рейха, но тому стоило обернуться и быть не меньше шокированным подобной встрече.       — Помилуй, — «дай еще один шанс».       И Рейх дает без слов, без загадок на цветах и без намеков, только страстно оседающим поцелуем на губах. Говорят, что омеги целуют нежно, будто лепестки касаются, и это было, наверное, правдой, СССР не знал. Рейх целовал остро, сладко и горько, почти лишая разума, Союз преследовал те же цели. Должно быть, этому следовало произойти после следующего предложения, опустившегося в перерыве во время желания отдышаться.       — Пойдешь со мной на свидание? — СССР смотрит в глаза, которые просто кричат о своем согласии. Хочется быть джентельменом. — Какие твои любимые цветы?       Рейх ненавидит цветы. А еще больше тех, кто их дарит. В пышных букетах не было души, искренности, только показуха и хвастовство. Но одно исключение в этом принципе зародилось не так давно.       — Васильки, — Рейх говорит, обрывая конец возобновленным поцелуем.