Портрет Акахито

      Комната, любезно предоставленная приглашенному художнику из Мондштадта была небольшой, но просторной, со свойственной Инадзуме изысканной простотой интерьера. Альбедо пригласил в нее Казуху, отправив Кли поиграть со своей новой подругой Еимией, чтобы малышка не заскучала, пока он пишет очередной портрет.       Когда молодые люди вошли, Казуха тихо проговорил "прошу прощения за вторжение" и невольно улыбнулся, наслаждаясь возможностью соблюсти обычаи своей родины спустя месяцы, проведенные в Ли Юэ.       — В Инадзуме принято говорить так, когда входишь в чужую обитель, — ответил он на озадаченный взгляд Альбедо. — Говоря честно, несмотря на тяжкие сердцу воспоминания, я рад вернуться в родную страну. Как бы хорошо я не проводил время в дальних странствиях, ничто не сравнится с тем умиротворением, которое настигает по возвращению к истокам.       — Истоки... — задумчиво повторил алхимик, позволив себе на минуту погрузиться в тяжелые мысли и тут же пожалев об этом, заметив растерянность Казухи. Тот почувствовал вину за свои неосторожные слова, но не нашелся, как поддержать парня. В конце концов, они знакомы буквально несколько дней и мало знают друг о друге. Однако ронина манила загадочность Альбедо; он хотел узнать о нем больше, но, к своему удивлению и огорчению, даже со всей мудростью и красноречивостью он не знал, как подступиться к этому таинственному человеку.       Альбедо улыбнулся и попросил располагаться, не стесняясь. Его улыбка была сдержанной и не терявшей при этом своей очаровательности. Казухе подумалось, что он больше похож на сказочного героя, нежели на живого человека. Изначально он не ожидал, что будет нервничать, однако видеть воочию иллюстратора знаменитой книги все же оказалось довольно волнующе, учитывая его безупречное обаяние, которое на удивление гармонично сочеталось с некой холодностью, позволяющей четко обозначать границы.       Алхимик жестом пригласил гостя устроиться за низким столом, стоящим посередине комнаты.       — Я заварю чай, — сказал он, направляясь к уголку, занятому кухней, однако Казуха остановил его.       — Позвольте вам помочь, — попросил он неловко, желая загладить вину. — Я покажу, как заваривают чай в Инадзуме.       — С удовольствием, — вновь улыбнулся тот. Казуха поймал себя на мысли, что непроизвольно считает каждый раз, когда Альбедо улыбается.       Однако план парня не удался: он огорченно охнул, увидев скудный чайный набор, предоставляемый в гостевых комнатах.       — Так не пойдет, — покачал он головой. — Прошу меня простить, но в таких условиях мы не можем устроить настоящую чайную церемонию. Если вы пожелаете, мы проведем ее у меня дома позже. Внешне спокойный, Казуха был готов провалиться сквозь землю, ведь он опрометчиво вызвался продемонстрировать свои умения и в итоге попал в неловкое положение.       — Это было бы чудесно. Я постараюсь выделить время, чтобы посетить вас, — невозмутимо согласился Альбедо, игнорируя неловкость ситуации.       — С нетерпением буду ждать. Сейчас, в таком случае, мы можем просто выпить зеленого чая. В его приготовлении нет ничего сложного, главное учесть температуру: ни в коем случае не стоит заливать листья кипятком, иначе чай получится горьким и потеряет все свои полезные свойства, — только после этих слов Казуха осознал, что пригласил художника к себе домой, и, что более удивительно, он согласился.

***

      Насладившись легким и нежным чаем за непринужденной беседой, молодые люди приступили непосредственно к тому, ради чего собрались.       — Дайте волю своей фантазии, — сказал Альбедо, устанавливая холст. Он был довольно большим, поэтому пришлось постараться, чтобы установить его в статичном положении. К слову, Казуха понятия не имел, что ему делать. Он растерянно сел на пол, попытавшись изобразить безысходность.       — Господин Каэдэхара, не сочтите за грубость, но выражение вашего лица не совсем точно передает эмоции человека, которого оклеветали преступником и вот-вот подвергнут несправедливому наказанию, — будто бы между прочим и с едва заметной снисходительной усмешкой отметил алхимик, приступив к смешиванию красок на деревянной палитре.       — Прошу прощения, Мел. Я никогда не позировал для картины ранее, поэтому испытываю некое замешательство по поводу того, какую позу мне стоит принять, — с несвойственной Казухе неуверенностью ответил он, подумав, что сделал сегодня все возможное, чтобы выставить себя перед Альбедо в самого нелепом свете.       — Я уже говорил, что вы можете называть меня Альбедо, — парень отложил палилру с кистью и подошел к тумбочке, стоявшей в углу комнаты, доставая что-то.       — В таком случае, и вы зовите меня по имени, — дружелюбно улыбнулся тот, стараясь придать ситуации непринужденный оттенок. Алхимик блеснул своей улыбкой в ответ, повернувшись в сторону гостя. Казуха приметил веревку в его руках.       — Поскольку я пригласил вас на роль своей модели, — неизменно спокойным тоном продолжил он, — я обязан помочь вам войти в роль.       Парень подошел к растерянному ронину и сел на пол за ним. Чужое дыхание в спину лишь усугубило волнения ронина, но тот все еще старательно держался.       — По моей задумке, Акахито сидит на земле, связанный и оскорбленный. Он не зол, но разочарован тем, как легко люди готовы пойти на предательство, — с этими словами Альбедо заломал руки Казухи за спину и начал медленно связывать их, аккуратно оборачивая веревкой запяться. Казуха вздрогнул от неожиданности, раскрывая свою напряженность, что не укрылось от внимательных бирюзовых глаз.       — Не думаю, что с настоящим преступником вы обращались бы подобным образом, — сдержанно усмехнулся он, все еще упорно пытаясь контролировать свое положение.       — Я могу спроецировать ситуацию более правдоподобно, если вы того пожелаете, — все таким же спокойным, но более тихим голосом проговорил Альбедо и резко затянул узел на запястьях, притянув тем самым чужие руки к себе. Казуха не мог увидеть ухмылку, проскользнувшую на лице парня, однако резкое движение всколыхнуло в нем какие-то неведомые ранее ощущения. — Впрочем, думаю, вы и так прекрасно войдете в роль.       Алхимик встал и вернулся к холсту, как ни в чем не бывало продолжив смешивать краски, однако Каэдэхара не разделял его спокойствия, пытаясь совладать с участившимся сердцебиением. Парень не понимал, почему, но он ощутил себя безоружным и подчиненным, когда Альбедо связывал его. Тихий и ровный голос до сих пор эхом отдавался в голове; мысли начали уплывать из сознания, как и последние капли самообладания.       В конце концов, Казуха решил, что не может еще больше осрамить себя, и поэтому постарался принять как можно более живописное положение. Эмоции из воспоминаний могли помочь ему действительно лучше войти в роль, однако парень избегал их, не желая даже в мыслях возвращаться к событиям, оставившим глубокую рану на его сердце. К тому же, любой голос здравого смысла в голове тут же перебивался какими-то странными, недостойными благородного человека мыслями, от которых становилось душно. Ронин хотел было вытереть проступившую на лбу испарину, однако смог лишь дернуться, совсем позабыв о том, что связан. После этого неуклюжего рывка веревка будто бы начала прожигать кожу насквозь; Казуха, казалось, достиг пика неловкости, он был максимально напряжен и растерян, не понимая, что ему делать. Прямо сейчас хотелось нырнуть в океан, залечь на самое дно и лежать там до тех пор, пока разум и тело не вернут себе равновесие.       У вас отлично получается, — как ни в чем не бывало сказал Альбедо, и Казуха с облегчением подумал, что тот не замечает, в какой агонии эмоций он сейчас находится. Ему тут же стало стыдно за свою горячность; он почувствовал себя легкомысленным юнцом.       Альбедо, закончив смешивать цвета, наконец приступил к написанию картины. Ожидание этого момента казалось Казухе мучительно долгим, однако, после секундного облегчения он осознал, что художник все время своей работы будет пристально смотреть на него, разглядывать каждый уголок тела, ловить взглядом малейшее изменение позы. Едва успев перевести дыхание, волнение накатило на парня с новой силой; он взмолил к Селестии, чтобы та укрыла его постыдное смущение от глаз Альбедо,

что оказалось тщетным.

      Альбедо, набросав примерную композицию карандашом, приступил к деталям, решив начать с лица. Взглянув на свою модель, он мгновенно заметил румянец, расплывающийся по бледным щекам, вспотевшую шею с прилипшими прядками волос, плотно сжатые губы и взгляд, выражающий идеальное, очаровательное отчаяние.       Альбедо был восхищен этим зрелищем и тем, насколько чарующим может быть смущенное лицо человека. Он вмиг захотел испытать Казуху, поддразнить его, довести до предела. И сделать это он намеревался одним своим взглядом.       Казуха не понимал, почему художник неотрывно смотрит на него, будто бы позабыв о картине. Его губы дрогнули в попытке что-либо сказать, однако вырвался лишь напряженный вздох. Альбедо с бесжалостной сосредоточенностью наблюдал за реакцией парня, приложив руку к подбородку, не давая и секунды на передышку. Не выдержав, тот отвел взгляд. Сознание плавилось, и парень перестал сопротивляться этому, не в силах держать себя более в напряжении. Его тело обмякло, мышцы расслабились, а во взгляде отражалось принятие неизбежности.       — Господин Каэдэхара... нет, Казуха, — удовлетворенно проговорил Альбедо, откладывая карандаш, — ты превосходно изобразил безысходность, однако... ты должен был сделать это немного не в том плане, — алхимик подошел и сел на одно колено перед ронином, аккуратным, но уверенным движением взяв его за подбородок.       Парень не нашелся с ответом, но это, казалось, было сейчас совсем не важным. Альбедо коснулся носом его щеки, медленно проводя кончиком от скулы до уголка губ, затем дотронулся до волос, убирая очаровательный хвостик за спину. Слышалось громкое и сбивчивое дыхание, задевающее в алхимике какие-то потаенные струнки души. Казуха, не смея пошевелиться, позволял художнику делать с ним все, что тот захочет. Своими прикосновениями он точно вырисовывал на чужом теле какие-то причудливые узоры, значение которых известно лишь ему одному. Вот он проводит кончиком безымянного пальца по шее, чувствуя, как вздрогнул кадык — Казуха сглотнул; вот едва ощутимо задевает костяшкой ухо, царапает нежную кожу века и, наконец, проводит большим пальцем по нижней губе, взяв второй рукой за щеку.       Альбедо невероятно нравилась мягкая кожа парня и его искренняя податливость, и он был готов играть с Казухой на протяжении еще одной вечности, однако внезапное, как снег в мае, желание поцеловать вынудило художника прервать свой этюд. Неумолимо сокращающееся расстояния между лицами заставило сердце ронина биться, как в последний раз, и он хотел было судорожно вдохнуть, но, как известно, перед смертью не надышишься; только вот вместо смерти Казуху накрыл нежный, как цветок шелковицы, поцелуй.       Они закончат портрет немного позже.