Paint it out loud

Ренгоку много чего умел. Например, ладить с детьми, с их родителями и даже с животными, бродячими и домашними. Первые обожали его уроки, вторые не пропускали ни единого собрания, а третьи виляли хвостами, ластились при любой возможности и никогда не грызли его ботинки. Мицури, у которой дома водилось маленькое пушистое облачко («Волосатое чудовище», как тихо бормотал себе под нос Обанай), всегда смеялась и говорила, что животные в присутствии Кёджуро ведут себя так, как вели бы себя и люди, если бы их не стесняли рамки приличия. Умел блистательно проводить все школьные мероприятия. Ренгоку-сенсей стал неизменным ведущим каждого торжества с тех пор, как директор просёк, что если вручить микрофон историку, то желающих тихонечко улизнуть заметно поубавится. А то и вовсе — начнут стекаться те, кто и приходить не собирался. Приготовить лучший окономияки в округе? Влёгкую! Пусть это и было единственное блюдо, на которое хватало его кулинарного мастерства. Пробежать марафон и добраться до финиша в первой тройке самых выносливых? Вообще без проблем. Он ещё потом и постоять на раздаче воды для прибывающих позже успевал. А всё потому, что бегал каждое утро и незадолго до самих марафонов начинал к ним готовиться. Высадить больше всего цветов и деревьев на субботниках — это тоже про него. А ещё Ренгоку занимался греблей, снимал котов с высоких веток, мастерил со своими учениками скворечники, которые они потом вывешивали в парке, волонтёрил в приютах и вместе с другими неравнодушными устраивал благотворительные акции и концерты. На некоторых из таких концертов даже выступал — играл на кото. Этим его таланты далеко не ограничивались. Проще было перечислить то, чего он не умел. Рисовать, например. В отличие от своего младшего брата Сенджуро, который с малых лет возился с мелками, карандашами и красками и которому школьных занятий по изобразительному искусству оказалось мало, потому он и записался на курсы год назад. Ренгоку не умел рисовать, а ещё признаваться в своих чувствах. Нет, разумеется, нахваливать повара в своей любимой лапшичной он был горазд так, что его восторги сотрясали всё заведение и были слышны даже в соседних. Ученикам своим мог по сто раз за день повторить, какие они все умные и талантливые. Речи на праздниках толкал такие, что никто не оставался равнодушным и слёз не сдерживал — когда от умиления и растроганности, а когда от смеха. Да и в принципе Ренгоку слыл человеком открытым и не скупившимся на такие вещи, как поддержка, сочувствие, искренняя помощь советом. Только на сей раз он бы сам не отказался услышать от кого-нибудь совет-другой. Вот только для этого пришлось бы рассказать о своих чувствах. Да-да, тех самых, в которых он признаваться совсем не умел. И если не мог он в них признаться даже самым близким своим друзьям, чего уж говорить об объекте его тайных воздыханий. Так что… так и водил Ренгоку своего младшего брата каждый вторник и пятницу в художественную студию Кибуцуджи. Словно Сенджуро не четырнадцать было, а семь, и он сам был не в состоянии проехать несколько остановок на автобусе. Водил да тайно вздыхал по этим голубым глазам в обрамлении розовых ресниц. Таким пронзительным, чуть ли не в душу заглядывающим. Сояма Аказа редко смотрел на своих собеседников прямо, обычно блуждая взглядом по окружающей обстановке, по деталям внешности и одежды людей, словно стараясь запомнить с максимальной точностью каждую мелочь, однако когда их взгляды встречались, сердце Ренгоку неизменно делало обратное сальто. Вздыхал по голосу, пробирающему до мурашек; по рукам, которые мужчина всегда держал наполовину открытыми, закатывая рукава рабочего светлого халата до локтей; по тому, с каким искренним энтузиазмом он общался со своими учениками до и после занятий, но, стоило на горизонте замаячить другим мастерам студии, мгновенно менялся в лице и выглядел таким недовольным, словно коллеги отвлекали его от самых важных в мире дел. В этом было что-то очаровательное, хоть Ренгоку и не совсем понимал, в чём может быть причина столь разительных перемен. В какой-то момент, устав довольствоваться короткими встречами, которые можно было растянуть на подольше, лишь напросившись посмотреть на успехи Сенджуро, Ренгоку решил воспользоваться своим недостатком. Хотя в данном конкретном случае неумение рисовать скорее оборачивалось выгодным преимуществом. Выяснилось, правда, что взрослые группы ведёт Цугикуни-сенсей, но Ренгоку ничуть не расстроился, ведь теперь у него появился официальный повод появляться в студии чаще, а это открывало перед ним столько новых возможностей! Случайные встречи в коридорах, в курилках, куда некурящий Ренгоку выходил с одним из своих одногруппников, чтобы потоптаться с ним рядом «за компанию», и частенько натыкался там и на Сояму-сенсея. Судя по тому, что тот ни разу не был замечен с сигаретой в руках, оказывался он на парковке на заднем дворе по той же причине. Чуть позже, к великой радости Ренгоку, добавились совместные поездки на автобусе до конечной, и он начал узнавать мужчину лучше. И влюбляться — дальше. Но так и не решился на что-то большее, чем простые беседы. Может быть, думал он, если бы можно было на что-то надеяться, Сояма-сенсей бы и сам уже давно сделал какой-нибудь шаг. Может быть, шептал неуёмный голос надежды, не решался он на этот шаг по тем же причинам, что сам Ренгоку.

***

— Братишка! Уже видел? Сегодня утром новый комикс про тебя выложили! — Да не про меня он, — рассмеялся Ренгоку, как делал это каждый раз, когда кто-нибудь подсовывал ему открытый разворот или красочную обложку очередного номера. — Как ты можешь не замечать сходства? — воскликнул Сенджуро, едва ли не тыча ему в лицо смартфоном. — Ну ведь вылитый ты! Это всё началось месяца три назад, когда в сети появился первый мини-комикс, повествующий о приключениях отважного мечника, сражающегося с демонами, обитающими и творящими свои злодеяния во тьме. С тех пор обновления выходили каждые выходные, а история разрослась до целой серии. Сам автор, выбравший сохранить анонимность, оставил также безымянным и своего персонажа, называя его на протяжении всей истории Столпом Пламени. Но Сенджуро был прав — только слепой не распознал бы в этом мечнике сходства с Ренгоку. Всё, начиная от огненных волос и густых чёрных бровей и заканчивая мелочами поведения, которые до сих пор даже сам Ренгоку за собой не замечал, кричало о том, кем вдохновлялся автор. Ренгоку не был слепым, но очень смущался. Особенно под натиском любителей посплетничать да приобщиться к чужой жизни, коих среди его многочисленных знакомых внезапно оказалось прилично и которые любили погадать, кто же скрывается за таинственной подписью UpperMoonTwo, что сопровождала каждый номер нового выпуска. Сколько «поддержки» за эти месяцы получил Ренгоку — не счесть. Его хлопали по плечу так, словно он одержал победу на местных выборах, не меньше. Его то и дело одаривали всезнающими и всё понимающими взглядами, тонко или не очень намекая при этом присмотреться к девушкам из своего окружения, авось кто ведёт себя подозрительно. Каждая встреча с друзьями неизменно превращалась в экспертный консилиум, под конец которого Ренгоку действительно чувствовал себя настоящим Столпом Пламени. Не потому, что мог посостязаться с ним в отваге и владении клинком, а потому что уши и лицо у него пылали, словно объятые настоящим пламенем. Ренгоку смущался, но ещё в нём зрела грусть при мысли, что если однажды настанет день, когда UpperMoonTwo раскроет себя (или кто-то раскроет её), и если вдохновение девушки действительно рождено влюблённостью, то он неминуемо разобьёт ей сердце. Это печалило, и его печаль была куда сильнее любопытства, поэтому Ренгоку надеялся никогда не узнать, кто же скрывается за этой подписью. И поэтому да, ему было проще делать вид, что он не видит очевидного сходства и не понимает всеобщего ажиотажа. Как ни парадоксально, именно в чужом творчестве Ренгоку обрёл собственное вдохновение. А ещё решимость. Или же это он всё-таки умудрился попасть под влияние образа Столпа Пламени, невольно примерив его на себя? Кто знает, однако в один прекрасный день Ренгоку расхрабрился и взял всю свою волю в кулак. Волю, а ещё карандаши, кисточки и краски. Комиксы он рисовать не умел, конечно, да и за прошедшие полгода под хладнокровным руководством Цугикуни-сенсея продвинулся в новом для себя ремесле не сказать, что очень далеко, однако несколько вершин покорить сумел! По крайней мере, так ему сказал Сояма-сенсей, который пару раз заглядывал к коллеге во время занятий и успел оценить прогресс. Несколько вечеров, плавно перетекающих в ночи, Ренгоку не отрывался от работы, старательно следуя всем заветам Цугикуни-сенсея, но то и дело растворяясь мыслями в образе, который приобретал всё более чёткие очертания на бумаге. В корзине в углу комнаты скопилось немало скомканных листов, прежде чем Ренгоку наконец распрямился, отступил на шаг, чтобы оценить результаты своих трудов, и довольно сложил запачканные красками руки на груди, марая при этом ещё и домашнюю футболку. Получилось хорошо! Так подумал он вчера, когда аккуратно засовывал плоды своих стараний в плотный конверт. Но уже сейчас, наблюдая за тем, как Сенджуро, не глядя себе под ноги, идёт по улице, уткнувшись в смартфон и поглощённый новым номером комикса, он чувствовал, как вся его решимость тает с каждым шагом к автобусной остановке. В автобусе на смену решимости пришли сомнения. А когда они оказались в студии и он очутился перед Соямой-сенсеем, он и вовсе решил, что это всё дурацкая затея. — Ладно… Удачных занятий! — пожелал Ренгоку, торопясь назад к выходу. — Вернусь за тобой через полтора часа! Он вернулся. Забрал брата и отвёл его домой, по пути как обычно заглянув в кондитерскую и побаловав мелкого и себя несколькими шариками мороженого. Конверт из плотной бумаги, который он всё это время, как дурак, сжимал в руках и на который что Сенджуро, что Сояма-сенсей бросали заинтересованные взгляды, так и остался при нём. Нет, решил Ренгоку, как-нибудь в другой раз. Может быть, когда Сенджуро закончит курсы и он своим эксцентричным поведением не поставит его репутацию в глазах сенсея под угрозу. Может быть как-нибудь в другой… — Пожалуйста, Сояма-сенсей, примите, это вам! — выпалил Ренгоку спустя несколько часов, едва успев до закрытия студии и застав засидевшегося допоздна учителя детских групп одного. — Ну, сколько раз я уже просил. Просто Аказа. Хотя бы вне занятий, — криво усмехнулся тот, отодвигая графический планшет и поднимаясь из-за своего рабочего места за компьютером. Сладко потянувшись, разминая затёкшие мышцы, он приблизился к Ренгоку. А Ренгоку как не слышал. Застыв с протянутым конвертом в руках, он смотрел, как мужчина, словно в замедленной съёмке, принимает его. В голове разворачивалась целая схватка. Что делать дальше? Дождаться, пока Аказа вскроет этот конверт (боже, почему он вообще выбрал этот ужасный коричневый конверт?) и всё увидит, или же внезапно вспомнить о каких-то неотложных делах и просто… просто… Нет, он не вынесет ждать так долго. Да и вдруг в их следующую встречу всё будет как обычно и он никогда не узнает, какой была реакция? Понял ли Аказа, не понял ли, отверг ли его или только посмеялся? Или тактично сгладил неловкую ситуацию? Или… Нет. Он останется до конца и всё узнает. Здесь и сейчас. А там — будь что будет! В конце концов, всегда можно выкрутиться, что это просто рисунки без какой-либо смысловой нагрузки. Немигающий взгляд прикован к этим изящным рукам, которые аккуратно вынимали из конверта (ох, ну до чего же ужасный конверт всё-таки!) лист. Напряжённая улыбка прилипла к лицу Ренгоку. И хотя улыбался он по жизни очень часто, сейчас у него так свело скулы и так болели мышцы щёк, словно процесс этот ему был вовсе доселе незнаком. — Это мы в… — Аказа чуть нахмурился, поворачивая рисунок, чтобы видеть лучше. — В лапшичной на углу парка! — поспешил уточнить разнервничавшийся Ренгоку. — Не очень, наверное, вышло, но… — Нет, рисунок очень хороший, — тепло улыбнулся Аказа, поднимая взгляд, и в его глазах заплясали уже хорошо знакомые Ренгоку чертовски́е искорки. — Значит, ты наконец догадался про комиксы? — Про комиксы? — удивлённо хлопнул глазами Ренгоку. Улыбка сползла с лица Аказы, которое начало стремительно заливать густой краской. А шестерёнки в голове Ренгоку, замершие сразу после того, как в разговоре всплыли комиксы, со скрипом закрутились, набирая темп с каждым новым оборотом. — Так это ты их рисовал! — выдохнул Ренгоку, только теперь понимая, что вообще-то это лежало на поверхности. — Я ещё после первого номера планировал сказать, — отведя взгляд в сторону, Аказа поднял руку к своему затылку и запустил пальцы в короткие волосы. — Но такой галдёж поднялся, все ещё сватать тебя начали со всеми подряд, ну и я… В общем, надеялся, ты как-нибудь сам с одним из номеров поймёшь. А если не поймёшь, значит не взаимно. И признаваться в таком случае точно нет смысла. Ещё за сталкера примешь… — Я пошёл учиться рисовать, — перебил его Ренгоку, да так резко, что мужчина напротив него чуть вздрогнул, — чтобы иметь предлог чаще здесь бывать! Так что кто ещё из нас двоих сталкер. Аказа смешно фыркнул. — Я торчал в курилке и терпел этого невыносимого Доуму только потому, что заметил, что ты туда тоже ходишь. — Я не живу на конечной автобуса, — признался Ренгоку. Аказа рассмеялся. Так же легко и непринуждённо, как чувствовал себя сейчас Ренгоку. Словно огромный груз с плеч свалился. Последовавшая пауза совсем не чудилась неловкой. — Значит, идём в лапшичную на углу парка? — Аказа развернул к нему лист, немного волнистый от высохших красок. Ренгоку расплылся в счастливой улыбке.