56 день: Колыбельная Древних

      В отличие от остальных, он никогда не считал себя изжившим свое, рудиментом, лишним, забытым. Отчасти потому, что, опять-таки, в отличие от остальных, он был вполне самодостаточен и не зависел от происходящего вокруг. Обычные кошки спят часов шестнадцать в сутки, но он не был обычным котом, поэтому мог проспать куда дольше, правда, эту странность мало кто заметил бы, потому что чаще всего он был сам по себе. Он не замечал течения времени, отмеряя дни привычными ритуалами, повторяющимися из раза в раз: грациозно вылизывал заднюю лапу, умывался, пушил хвост весной на заборе, привлекая окрестных кошек, гонялся за голубями, грел пузико и лапки на трубах и люках зимой, дрался с собаками и другими котами. То есть вел вполне приличную кошачью жизнь.       Однако время от времени он выбирал себе семью. Не специально, не придирчиво, просто чуял тот самый запах и шел на него. Выгоняли - пусть, какая разница, если людей в мире так много, а перед ним открыты все дороги. Тем более, что иногда его принимали вполне радушно.       - Фу, могла бы принести и не такого ободранного!       - Бабушке он понравился!       - Вот пусть бабушка его моет, выводит глистов и блох! И убирает за ним пусть тоже бабушка!       Люди испокон веков держались за ритуалы. Кот помнил это из прошлых жизней и воспринимал эту данность философски. Ритуал всегда был похож: сначала они ворчат и ругаются, потом дружно ищут ненужное полотенце, “которое не жалко”, начинают купать, удивительно бережно обходясь с разорванным в драке ухом, сушат, кормят, иногда даже везут в ветеринарку, где капают капли, режут когти и суют в пасть витаминки. Люди такие люди.       И кот мирно плыл по течению: спал на окне, шерстил одежду, драл заднюю стенку дивана, ожидая, пока тот самый запах не станет совсем уже нестерпимым. Иногда на это уходило несколько недель, но были семьи, в которых он жил годами. В целом, этот мир давно уже справлялся без него, пряча смерть за лекарствами, дурманя мозги и отключая чувствительность, но кот знал, что так мягко и нежно, как это выходит у него, не сможет никто.       В нужный час он приходил на мягких лапах в комнату, вспрыгивал на постель, потягиваясь и подставляя голову под поглаживания, вытягивал шею, позволяя почесать под подбородком, месил лапками одеяло, устраиваясь поудобнее, а затем начинал петь. Без ложной скромности надо признать, что не всякий человек мог противиться его мурлыканью. Когда-то Сильные Волей еще встречались, в те времена, когда Древних Богов еще чтили и боялись, но теперь таких почти не осталось. Песнь становилась все громче, поглаживания - все реже, пока сухая рука не падала бессильно на одеяло, дыхание - глубже и спокойнее, а лицо - умиротвореннее. Кот не знал, что им снится, наверное, каждому свое, но одно мог гарантировать точно - его колыбельные не насылали кошмаров. Он запрыгивал человеку на грудь, пристально вглядываясь в спокойное лицо, нежно касался мокрым холодным носиком губ, забирая последнее дыхание. Железные когти уверенно пронзали уставшее сердце, и оно тоже засыпало в мягкой кошачьей лапке.       После этого можно было уходить. Обычно он это делал во время привычной суматохи, когда комнаты наполнялись всхлипами, слезами, запахом валерьянки и корвалола. Люди в белых халатах устало ставили чемоданчик у кровати, шелестели бахилами и говорили успокаивающим тоном:       - Инсульт, возможно тромб… Она даже не проснулась, хорошая смерть…       Иногда бывало так, что петь не хотелось. Тот самый запах приводил его в больницу или хоспис, где в принципе многим требовалась его сказка, но он предпочитал выбирать детей. С ними было проще: во-первых, их не пугал забытый язык Древних Богов, и, во-вторых, им никто не верил. Здесь тоже нужен был небольшой ритуал, условный, практически формальный, но кот еще не встречал на своем пути детей, которые, увидев котика, не пытаются его схватить и погладить. Слабые детские пальчики сжимали пушистый хвост, и кот милостиво позволял считать себя побежденным. Устраивался на груди, меж трубок и пищащих агрегатов, щекотал усами бледные щеки и начинал рассказывать сказки, заговаривая, обманывая болезнь, зовя ее за собой… Под утро она, завороженная, уходила с ним, чтобы растаять на границе миров, сгореть в лучах утреннего солнца, а кот разваливался где-нибудь на подоконнике, сладко жмурился и обнимал себя хвостом. Можно было не проверять, ведь через несколько недель, максимум месяцев, палата была бы уже пуста, а врачи бы ходили и пожимали плечами:       - Чудо. И такое бывает.       А еще реже тот самый запах становился совсем невыносимым. Таким, как сейчас: острым, ярким, будоражащим, не дающим предаваться привычным кошачьим делам. Он гнал, манил за собой, заставляя шагать на мягких лапах по пустынным разрушенным улочкам города, спускаться в коллектор, блуждать тоннелями, чтобы через долгие часы прогулок в темноте найти его эпицентр.       Это было темное помещение со спертым воздухом, пронизанное отчаянием и надеждой. Кот медленно и уверенно шагал к центру, выбирая место с лучшей акустикой, приветливо терся о ноги, негромко мурлыкал, ловя на себе взгляды: усталые и удивленные.       - Мама, смотри! Кисонька!       - Еще котов здесь не хватало!       - Что-то так шаурмы захотелось…       Где-то далеко что-то гудело и грохотало, а кот все мурлыкал, заставляя всех присутствующих обратить на себя внимание, отложить дела, отвлечься от забот и страхов.       - Гля, как заливается! Музыкант!       Кот благодушно добавлял децибел, каким-то образом заглушая шепотки, вой далеких сирен и грохот неба. Он не любил петь перед толпой, но иногда выбора не было. Древняя колыбельная успокаивала и убаюкивала, расслабляла напряженные лица, отгоняла страхи. Но как же много было здесь тех, которые Сильные Волей. Они не хотели спать, удерживая себя на грани, не поддаваясь чарам, упорствуя и цепляясь за жизнь. Петь становилось все тяжелее, но кот не сдавался, заполняя глубокий узкий подвал басовитым мурлыканьем, умиротворяющей вибрацией, мирным покоем. Сверкали в темноте железные когти, останавливая сердца, скользила между спящими пушистая тень, стремясь закончить древнюю песнь как можно быстрее…

***

      Солдат устало сплюнул на пыльную землю, поскреб давно небритую щеку и толкнул ногой уцелевший кусок то ли стены, то ли забора. Вывороченная бетонная плита, повисшая на погнутой арматурине, даже не шелохнулась.       - Поздно, - равнодушно оглядывая серое мессиво бывшего завода, сказал он. - Если там кто и был, их убило при взрыве. После сверхтяжелой никого не остается.       Его напарник пожал плечами, цепко продолжая контролировать периметр. Неожиданно его лицо смягчилось, потеряло всю настороженность и жесткость, стало понятно, что солдат только недавно начал называть себя взрослым. На сером бетоне сидел кот, непонятно как выживший в голодном, забитом городе. Черный с белой манишкой и носочками, разодранным ухом и богатырскими усами. Наглая морда, зеленые с желтым глаза, пушистый хвост - настоящий уличный бандит.       - Смотри, котейка! Кс-кс-кс! Глянь какой! Иди сюда, побратимом будешь. У тебя не осталось что пожрать, нет?       - Галеты только, ща, подожди…       Баюн грациозно спрыгнул с бетонной насыпи и не торопясь двинулся в сторону солдат, забывших на мгновение об уставе и дисциплине. И дело было не в пересушенной галете, нет. Его снова вел тот самый запах…