Атом

      На улице непроглядная ночь. Облака давно затянули звёздное небо, холод медленно пробирался в дома, скапливаясь прямо у пола. Случайный сквозняк грозил поднять эту мерзлоту вверх и совершить кристаллизацию любого организма.       Руки беспомощно сжимают вторую половину одеяла в попытке согреться. Сегодня до чёртиков холодно, а отсутствие отопления только усугубляет данное положение, поэтому приходится калачиком укутываться в бесформенный кусок тёплой ткани, что давно не должен был походить на толстый кусок льда, хоть таковые ассоциации и били в голову.       Асагири привык засыпать один. По крайней мере, ему было так комфортнее раньше. Одному спать было всегда легче, особенно на двухспальной кровати. Хочешь — развались поперёк, никто не против. По диагонали? — да пожалуйста, делай, что хочешь, брат.       Сейчас такое новшество как двухспалка пришло назад в пост-каменный мир. Учёные постарались, хотя это лежало поперёк дальнейшим планам. Жители новых городов не были и секундно против: им же лучше.       В одиночестве есть много плюсов. Ты сам себе хозяин, тебе не нужно беспокоиться об избыточном внимании после долгого и изнурительного дня. С кайфом. Но большое пространство означает мизерную тепловую сохраняемость, и это даже не единственное, что его бесит.       Холод ушёл на второй план, когда жажда контакта спустя три тысячи семьсот лет заставила вспомнить о себе едким замечанием в голове. Теперь люди одним видом своим заставляли это внутреннее желание загореться и начать плавить внутренние органы глубоко внутри. Не самое лучшее ощущение, когда его нельзя реализовать.       Но это ещё треть основной проблемы. Ему просто не спалось. После того, как все загадки были разгаданы, Луна снова была покорена, Почемучка был раскрыт, цивилизация восстанавливалась… Руки опустились. Конечно, это может быть просто кризис среднего возраста, ему ведь уже тридцатник, но…       Как говорят в народе, психологи не могут поставить сами себе диагноз.       Конечно, дел было ещё полным полно, особенно с ярым желанием предводителя всего действа поскорее закрепить состояние человечества и перейти к более новым открытиям. Чёрт его подери, этого заучку хоть убей — не остановишь. Он уже два раза избежал игры в ящик, сможет и снова. Лишь в этом матушка удача и помогает Сенку.       А он тот ещё перец.       Ген переворачивается на другой бок, ёжится от пронизывающего холода, но больше не укутывается. Сил хватает только на подумать. Хоть мысленный процесс и отнимает большую часть его энергии в принципе.       Сенку словно только что сделанный торт. Вначале коржи сухие, непропитавшиеся, есть резкие переходы между многочисленными слоями, за которыми приходится следить и думать: «А что за хуйня тут, что я опять не так сделал?». Но потом, всего через некоторое время, а точнее томное ожидание следующего дня, он становится мягким, нежным, а коржи и крем сливаются в одну общую картину, что так радует несовершенный человеческий глаз.       Ген знает, как устроен атом и в физическом, и в химическом, и в психологическом виде. Только понять, каким же компонентом является Сенку ему пока не удалось. Или это так очевидно?       Ишигами не электрон. Не в понятии социального атома. Нет, совсем нет, нужно было лишь немного поработать, чтобы это доказать. Маленькими шагами с разных сторон, аккуратными попытками понять, что же происходит внутри самой маленькой заряженной частицы, и она ли это вообще… В теории, всё встаёт на свои места.       Или, как показывает практика, нет.       Он двуличный, как и Ген. Целиком и полностью.       Асагири за столько лет научился читать его по пальцам, но всё равно сбивался. Чего он только не вывернет: будь то флеш рояль из рукава или, сука, машина времени. Недоумевать и удивляться Ген перестал спустя пару лет, примерно в тот момент, когда Персей уже переплыл океан. Сейчас он просто мысленно восторгается безграничному уму Сенку.       Раньше он думал, что этот гений — бесконечная заводная игрушка. Поверни ключ разок, помоги ещё своим вдохновением или желанием. И всё — мартышка вовсю кувыркается благодаря своему несложному механизму. Но вечного двигателя не существует.       Заряд через Н-ное количество времени иссякнет, после чего миру предстаёт… Сенку.       Не лидер. Не вождь деревни, не всезнающий учёный, не чей-то ученик. Простой парень: Сенку Ишигами, который любит смотреть на звезды, есть обжигающе горячий пшеничный рамен и скучает по просмотру Дораэмона.       Тот, кого Ген мог бы и не встретить в пре-каменном мире. Ну, конечно, он бы о нём услышал — не всегда же такие гении на свет появляются. Но сейчас, даже когда человечество в состоянии «выжить или сдохнуть» ему гораздо комфортнее. Ведь это другая сторона монеты.       Где-то в другой комнате слышится тихий раздражённый вздох. Стены в новых домах не слишком толстые, что влияет и на звукоизоляцию, и на теплопроводимость. Сколько сейчас времени? Сенку как-то сделал часы (специально для Гена), и они продержались на стене около двух лет, после чего перестали работать.       Не то чтобы ему было лень об этом сказать. Просто иногда услышать точное время до секунд в любой промежуток дня было странным удовольствием. Иногда иметь внутри себя таймер без батареек было очень кстати. Ах да, о батарейках. Ишигами не вечен, таково всегда будет любое существо или вещь.       Поэтому за дверью раздаются тихие шаги, дверь в спальню скрипит, и со стороны дверного проёма раздаётся чей-то хмык. Гену даже глаза открывать не надо, чтобы знать, кто это. Похожих звуков тёмной ночью никто и ничто не издаёт, даже Медуза с записью голоса Сенку.       И это в какой-то степени успокаивало.       Пол тихо поскрипывает под ногами, одежда шуршит приятным белым шумом. Всё для успокоения. Все видео на Ютубе про дзен и прочее. Хоть сейчас спать ложись. Но не в такой холодрыге.       Через короткое время матрас слегка прогибается под новым весом с другой стороны, и Асагири уже чувствует тепло рядом с собой.       — Ген, — мягко шепчут ему. — Я знаю, что ты не спишь.       Он не сдерживает наплывающую на лицо сонную улыбку. Это он менталист, он должен читать людей, а сам оставаться полнейшим инкогнито с нечитаемой маской. Но, видимо, не сегодня. Не сейчас.       — Как же ты узнал, Сенку-чан? — так же тихо, может даже ещё тише говорит Ген.       — Ты никогда не спишь с таким маленьким количеством одеяла на себе. От всей площади на тебя падает процентов… тридцать семь от силы.       Руки отрываются от одеяла, когда его отбирает кто-то другой. На пару секунд становится холодно без этого мелкого источника тепла, что уже давно высосал из него все последние джоули. Но мгновение спустя всё окупается — рядом появляется персональный обогреватель с лёгким запахом химикатов, что стал таким родным.       Вокруг тела обвиваются чьи-то тёплые руки. Желанное тепло наконец пьянит организм, позволяя на пару секунд просто отдаться наслаждению от долгожданного восполнения всех пунктов в мысленном списке недовольства Асагири. Последний машинально утыкается холодным носом в районе шеи или ключицы, судя по острым изгибам выпирающих костей.       Сенку не особо любит тактильность. Что довольно странно, ведь учёный также почти не использует словестную форму выражения чувств. Не имеет какого-то основного языка. Иногда, конечно, слишком прямолинеен в своих словах и просит других не тянуть. Не человек длинных цитат, так сказать. Но это Сенку для других.       Ген ощущает чьё-то равномерное дыхание у себя на макушке, что большие пальцы рук вычерчивают на спине маленькие дуги, как бы разгоняя тепло дальше по позвоночнику. Что, возможно, хотя бы призрачно к волосам прикасаются чьи-то губы. Приятно, что становится тепло не только в физическом, но и в духовном плане.       У Ишигами руки всегда тёплые. И со временем они ещё горячеют, как печка, и когда достигают максимальной температуры, то уже могут прожечь хоть сквозь ткань.       Сенку и он сейчас — как протон и нейтрон в ядре атома. Скрутились в один большой безопасный шар спокойствия, тепла, блёклого запаха чего-то похожего на перманганат калия. Наверное, опять лекарства делал.       — Ты замёрз, — чистейший язык фактов.       — Это только сегодня так холодно. Печку растапливать лень… Жду, пока ты соорудишь нормальную батарею на колёсиках.       Это явно что-то щёлкает в голове у Сенку. А Ген не хочет снова провести час-другой за обсуждением того, как построить «нормальную» батарею из говна и палок.       — Ну, смотри…       Он специально попытался отодвинуться и как нормальному человеку объяснить, как построить радиатор из кучи трубок и стали. Но вылезать из этого кокона в виде шеи и рук Ишигами до больного не хотелось, как и думать о чём-то, кроме желания поскорее завалить этого научника спать.       Поэтому когда он оказывается на одном уровне с лицом Гена, даже открывает рот для того, чтобы начать рассказывать очередную научную ересь, Асагири подаётся вперёд, решив, что заткнуть этого непутёвого именно так будет гораздо эффективнее. Он пробовал, он знает.       И да, это самый проверенный вариант. Всегда работает.       Сенку издаёт то ли удивлённый хмык, то ли вопросительный. Или что-то между. Реакция у него всегда такая, когда это не он начинает лезть целоваться, хотя может. Ген сих пор помнит то, когда в ходячем научпоке в кои-то веки (а точнее, стойкий тридцатник) проснулась жажда кого-то изучить.       Объектом изучения стал, как ни странно, Асагири. Ближе всего был, под рукой. А ещё тёплый на тот момент, в своём многослойном хаори, которое он наотрез отказывался менять на тот момент. Слишком уж родное ему стало.       От постоянных опытов и взаимодействий с разными научными штучками, которые Ген и в жизни перечислить полностью не сможет, у Ишигами мозоли на руках, из-за чего каждое «исследовательское касание» било в голову электрическим разрядом.       Так и сейчас — как только все чувства и осознание происходящего включаются в голове Сенку маленькими рычажками, он начинает отвечать. Это странно. Странно-приятно. Ну, ладно, просто охуительно во всех возможных смыслах, что если было бы можно, то менталист бы вслух сказал: «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно».       Через пару секунд они отстраняются. В полутьме нельзя различить что-либо, если глаза не привыкли. Только вот Асагири тут валяется уже который час, пытаясь заснуть, поэтому разглядеть слегка пунцовый румянец на щеках человека напротив он с лёгкостью может.       — Ген… — мягким и слегка смущённым полушёпотом говорят ему.       Даже с попыткой оставаться раздражённым и невозмутимым как обычно, Сенку всё равно отводит глаза, а губы расплываются в полуулыбке. Искренней и чистой во всех смыслах. Ту, в которую так давно влюбился Асагири. Ту, которую может видеть только он.       — Это единственный рабочий способ оторвать кусочек от твоей любви к науке и забрать его к себе, Сенку-чан, — хитро говорит он.       — Вроде менталист, а глуп, как пробка, — шуточно фыркает Ишигами. — Для тебя у меня всегда был отдельный раздел.       Вот и оно. То самое противоречие, которое так терзает мысли долгое время.       Объясните. Как такой человек, как Сенку Ишигами, которого иногда за тирана можно посчитать, взять хоть его злорадную ухмылку, когда он собирается использовать кучу рабочей силы взамен на еду, может говорить такое? Прямолинейно, но с неким преображением…       — Ах, Сенку-чан, когда же тебя так прорвало на нежности? Или я просто давным-давно сплю? — улыбается Ген, смотря в прищуренные бордовые глаза, которые пристально смотрели на него.       — Тебе б реально спать, — буркнул он, проигнорировав вопрос. — На дворе давно ночь, без двенадцати три.       — Я без тепла уснуть не могу, обогреватель ты мой.       Вот теперь Ишигами издал конкретный смущённый писк, когда Асагири снова потянулся вперёд, обратно в свой живой тёплый кокон. Он снова утыкается куда-то в шею, невзначай легко чмокнув где-то на стыке с плечом, после чего по-хозяйски перекидывает ногу через учёного и довольно выдыхает.       — Много хочешь, Асагири.       Но не отталкивает. Никогда не делал так. Хотя раньше часто грозился, что вышвырнет его из кровати за такую непривычную любвеобильность. Асагири на это только звонко смеялся, заводя очередную лекцию о потребностях человека и их реализации. И Сенку всегда покорно слушал.       Сейчас всё наоборот, правда. Одна из рук крепче охватывает спину, другая поднимается вверх и останавливается где-то на загривке, мягко притягивая ещё ближе. В мыслях проносится череда из всевозможных лестных эпитетов, которые адресованы другому человеку в комнате. Но не вслух.       Чувствуется то, как Ишигами улыбается. Не привычно ярко и задорно, а спокойно и понимающе. Та сторона характера, которая остаётся за закрытыми дверями долгое время берёт верх.       Да. Именно она.       — Я люблю тебя, — срывается с губ.       Ген не любитель словестного языка любви. Нисколько. Это напоминало ему, что он — манипулятор всея планеты, менталист, который своими навыками может завербовать врагов. Тактильность — вот, что доставляло ему несравненное удовольствие. Но иногда слова работали лучше действий.       Сенку чуть не подавился, когда Асагири впервые это сказал. И так всегда — это он знает на миллион процентов.       Один раз, года три назад, когда на Новый Год Ишигами позволил себе напиться хотя бы до лёгкого плавания, он сказал, что каждый раз, когда Ген говорит это — он ему не верит. Искренне не понимает. Говорил, что любовь — вещь иррациональная, но у которой обязательно должен быть какой-то алгоритм.       В тот же самый день Сенку произнёс то, как сильно он любит его три раза: один на улице, пока в воздух взлетали новые фейерверки, второй — как только за ними закрылась дверь в дом, а третий уже в расстёгнутой рубашке, лёжа на мягких простынях.       Сейчас он только удовлетворённо хмыкает, прижимаясь губами к макушке Асагири. Редчайшее явление. Дайте премию этому романтику. А ещё лучше две. Он их заслуживает.       — Я тоже люблю тебя, — он держит короткую паузу. — Сильно. А теперь спи, завтра у нас много работы.       — У нас всегда много работы, — тихо хихикает Ген. — А ещё…       — Заткнись, болтолог, и не выпрашивай от меня комплиментов…       Асагири лишь по-детски прячет улыбку в чужой шее. От желанного тепла его в конец разморило, а как только важные переговоры закончились, то силы тоже решили помахать ручкой и убежать в закат. Единственное, что теперь слышно — это биение сердца и равномерное дыхание.       Проходит всего пара минут, и рука у затылка ослабевает. Спит, думает Ген. И хорошо. Сенку в последнее время очень мало отдыхает, проводя долгие ночи на пару с крепким кофе от Франсуа в своей домашней лаборатории или в новом научном филиале, что совсем недавно открыли. Теперь ведь и образование восстановить надо. А преподавателя лучше Ишигами не придумаешь.       Наконец, веки тяжелеют, а разум уплывает куда-то далеко. Всё равно не спится. Хочется просто насладиться этим моментом. Запечатлеть его.       Ген делает вдох. Теплое чувство расслабленности заполняет голову.       Спокойной ночи, Сенку-чан.       Выдох. Сон.              На улице светает.       Облака разошлись по блёклому розовато-голубому небу, утренний холод скопился только у пола. Теплота любимого человека работала лучше любого радиатора. Когда Сенку спит, он выглядит очень спокойным. Расслабленным его можно увидеть только так, когда он спит рядышком, вцепившись в чужую талию. Или когда тот пьян в стельку.       Руки пригреты чьей-то спиной и пуховым одеялом. Сегодня очень тепло. Приятно. По-родному.       Ген мягко проводит рукой по бело-зелёным волосам, что лежали на подушке так, что они были похожи на нимб, пригретые ранним утренним солнечным светом из высокого окна. Асагири улыбается. А мысли текут в вопрос сегодняшней ночи.       Это ведь было так очевидно. Сенку не подходит ни как электрон, ни как протон, ни как нейтрон. Он — сам атом. Такой же простой и многогранный одновременно.       Такой же, которого полюбил всей душой Ген.