О подлецах и хвостах

— Даже не думай! — в уединении своей спальни оскорбленно вскрикивает Яэ, едва бросив взгляд внутрь протянутой им коробки. — И не надейся, паршивец из Яширо. По кошачьи прищурив глаза, явно довольный произведенным впечатлением Аято растягивает губы в учтивой и абсолютно бесстыжей улыбке. — В следующий раз будете осторожнее в спорах, почтенная госпожа Гудзи. По поводу сделки с той землей на Рито, ты оказалась и даже близко не права. А я выиграл. Вот и время расплачиваться. Если бы только хотела древняя кицунэ — он бы уже горел лиловым электрическим пламенем, но это действительно был честный спор, хоть со своим изворотливым, хитрым любовником уже сколько раз уже она зарекалась спорить. И теперь остается лишь хмуриться, бросая кипящие бешенством взгляды на лежащий в коробке лисий хвост, приделанный к чему-то вроде фиолетовой резной пробки, да острыми зубками больно кусать губу. — Впрочем, ты всегда можешь отказаться, — легко обнимает Аято ее за плечо, губы почти касаются мягкого, чувствительного уха лисицы, отчего по гладкой коже дразняще бегут мурашки, а будь на ней лисья шерсть — встала бы дыбом. — Кто я такой, чтоб подобными мелочами доставлять неприятности почтеннейшей Гудзи Яэ из великого храма Наруками. От досады ее ноздри и впрямь по-лисьи вздрагивают — какой вообще смысл в спорах без перчинки расплаты за проигрыш? — Между прочим, — невозмутимо продолжает он. — Это слегка уменьшенная копия ценного артефакта, что недавно был найден в Разломе где-то у Ли Юэ. И едва я увидел его, то подумал… — …что приделать к нему фальшивый лисий хвост и засунуть мне в задницу — это отличная идея?! — в бешенстве взвизгивает Яэ. С невинным и искренне воодушевленным лицом Аято кивает. — Воистину великие умы мыслят схоже! Отличная же идея, госпожа Мико, да? Стащив перчатки, он прижимается к ней сзади, сильные, теплые руки умело и привычно скользят по ногам, по бедрам, забираясь под путаницу ее храмовых одежд. На мгновение Мико позволяет себе прикрыть глаза. — Не волнуйся, он не из меха, — тихо посмеивается Аято ей в шею, — Ни одна лисица не пострадала. И не пострадает… — пальцами он почти больно сжимает ее упругую, округлую задницу, избавив ее от белья, мнет — кожа приятно ноет и загорается. — Только если чуть-чуть. Вне себя Мико тихо шипит что-то злое под нос и громче бросает: — Ты не посмеешь. — Еще чуть-чуть и я начну думать, что эта идея тебе и впрямь нравится, госпожа Яэ… — сунув руку под платье, он накрывает ладонью ее мягкую, пышную грудь, грубовато сжимает сосок между пальцами. — Ты ведь лучше всех в Инадзуме знаешь, какие слова не стоит мне говорить. Его член, уже твердый, готовый, сквозь одежду упирается в ее задницу, вызывая у нее желание прижаться поближе и подразнить, потереться, и да, Яэ по достоинству ценит его член и ловкие пальцы, и красивый рот, особенно идеальный, когда дерзкий, наглый мальчишка молчит и куда приятнее использует его по делу. Пока Аято трахает ее пальцами, она жмурится и невольно бросает взгляды из-под ресниц на свернувшийся как пушистая змея в коробке хвост; ну, эта пробка, к которой он прикреплен, не выглядит совсем уж огромной, хотя достаточно широка. Да и поверхность замысловато ребристая… Из неудержимого лисьего любопытства Яэ представляет эту глупую, пошлую штуку в себе, и внезапно мысль оказывается достаточно… возбуждающей. Внизу живота набухает горячий, сладкий ком. Как-то особенно удачно Аято сгибает внутри нее пальцы, разводит их шире, и из ее раскрытого рта вырывается томный, чувственный стон. Глаза у Аято светлые, почти прозрачные — радужки поглощаются жаркой, бесстыжей темнотой в расширившихся зрачках. — Какая же ты распутная, Яэ Мико, — издает он низкий, хрипловатый смешок, но тяжелое, сбивающееся дыхание его выдает с головой, и Мико довольно смеется в ответ. — Не распутнее твоего. Он почти нежно целует ее щеку и уголок рта, дразня чувствительные, мягкие ушки лисицы и поднося к ее приоткрытым губам эту дурацкую штуку, негромко советует ей: — Оближи. В запоздалом приступе бешенства Яэ сквозь зубы ругается и рычит, с трудом сдерживаясь чтоб в него не вцепиться; больше от злости, чем от боли — растянутая его пальцами, возбужденная, она принимает в свою задницу влажную от слюны пробку почти без труда. Мягкий, пушистый хвост приятно касается бедер и торчит из-под одежды, когда Аято заботливо оправляет ее задранное платье. — Если хочешь знать, — мстительно фыркает Яэ, когда он с довольным видом играется как кот с этим дурацким, торчащим из нее хвостом, — Настоящий хвост ощущается совсем не так. Мой хвост куда мягче, пушистее и приятней на ощупь. С усмешкой он слегка тянет хвост за кончик, и инстинктивно она сжимается, стискивает проклятую пробку в себе; неровности возбуждающе вдавливаются в плоть внутри, и она чувствует себя еще больше, еще теснее заполненной. Пальцы на ее ногах поджимаются. — Мерзавец, — шипит она, пока теплый, мягкий мех дразняще щекочет внутреннюю сторону ее бедер, влажную от смазки промежность. — Подлец из Яширо. Отстранившись, Аято оглядывает ее с головы до ног и негромко, низко смеется, . — Лучше бы ты сама показала мне свой настоящий хвост. Неловкими, едва заметно подрагивающими от торопливости пальцами он стягивает с себя одежду. Приподняв за бедра, толкается в Яэ без особенной нежности — она мотает головой так что сережка в ухе звенит колокольчиком, беспомощно путается в своих же длинных рукавах, цепляется за его плечи. От ощущения уже переполненности — его член немаленький, дурацкая пробка в заднице тоже теперь кажется слишком большой — у Яэ вырывается противный, почти жалкий скулеж. Впрочем, Аято целует ее раскрытый рот, напряженно выгнутую шею, дает время привыкнуть к ощущениям, и понемногу ее тело вновь расслабляется. Принимает его. Жаркий ком внизу живота набухает сильнее, обещая вот-вот превратиться во взрыв. Что ж, ладно, решает Мико, острыми клыками впиваясь ему в плечо, все это и впрямь неплохо. Можно даже сказать — хорошо. Позже, когда глупый хвост уже валяется на полу, а они без сил переплетаются на ее постели, мокрые, опустошенные, сытые, под тяжелой, горячей рукой Аято Яэ с веселым любопытством разглядывает его красивое, тонкое лицо. Длинные, опущенные словно во сне ресницы придают ему выражение совершенно очаровательной невинности, и это всякий раз развлекает ее донельзя — как можно казаться настолько милым, в то же время оставаясь испорченным, хитрым, жестоким стервецом. Крепкая ладонь Аято вдруг игриво сжимает ее пострадавшую сегодня задницу. — Любуетесь, госпожа лисичка? — уголки его губ иронично приподнимаются в намеке на улыбку, голос еще хриплый, теплый. Хоть проклясть его что ли, тихо и гневно взрыкивает внутри ее лисья часть — задница пусть не сильно, а ноет ведь. Вот только с тех пор как время лукавых йокаев осталось далеко в прошлом, Инадзума — земля унылых, повернутых на долге, чести и заговорах зануд и ханжей; ни посмеяться толком, ни пошутить. Среди них молодой глава клана Камисато — истинное сокровище. Знает цену хорошей шутке, умеет проигрывать и выигрывать с толком умеет тоже, и будь он неладен, никогда не дает ей в этой благостной тине совсем уж беспросветно скучать. Ладно, пусть уж походит такой... Непроклятый. — На вашем месте, — хмыкает Яэ, — благородный господин Камисато, впредь в спорах со мной я бы была осторожнее. — Или что? — бросает он на нее лукавый взгляд, приоткрыв один глаз. — Снова хочешь немного побыть лисичкой?.. Ухмыльнувшись в ответ, Яэ тянет его за ухо и подмигивает. — В другой раз не успеешь оглянуться как станешь лисичкой сам.