Серёжка из лунного камня

Гроздь овальных лунных камней голубовато сияет, отражая блёклый свет луны. Вместе с серёжкой-гроздью в скрюченных судорогой пальцах зажат клок грубых бурых волос. Маленькая белая рука, измазанная в грязи и крови, лежит в неглубокой луже, едва подёрнутой ледком, в стороне от… всего остального. Вадима мучительно рвёт прямо в кроваво-снежную кашу, он опирается на согнутые колени, стараясь не упасть в месиво из разодранных внутренностей и их содержимого. Отгрызенная голова младшего брата смотрит на него из красного ноздреватого сугроба одним выпученным глазом. На месте второго зияет пустая глазница — кратер на алой поверхности смятой, пережёванной половины лица, с которой скалятся обнажённые зубы с дырками вместо нижних клыков. Остро пахнет кровью, дерьмом, разложением и псиной. На островках снега по сторонам от тропинки, ставшего багровым, чернеют огромные звериные следы. Много следов. Он резко останавливается, взмахнув руками и затормозив о мокрый асфальт левой ногой. Под подошвой правого ботинка скользит мягкий лиловый кусок мяса. От бега колет в боку, пересохшее горло распухло и едва проталкивает в лёгкие воздух, пот стекает по спине и животу, заливает глаза. Ветер толкает в спину, гонит вперёд, ветер швыряет за шиворот ледяные капли, ветер — или не ветер? — шепчет и стонет в кронах старых деревьев, и ветки цепляются за капюшон, проводят по рукавам, бьют когтистыми лапами в лицо. В парке, как всегда, не горит половина фонарей, но из-за облаков выходит полная луна, и изломанные тени движутся в диком танце. Вадим каждый вечер много лет гулял здесь с собакой, знал каждую выбоину на дорожке, каждый пень, каждую изрезанную ножом скамейку — и сам порой упражнялся на них в резьбе! — но теперь едва узнаёт это место, словно видит его в кривом зеркале или во сне. Обегая вокруг дома, заглядывая на детские площадки, лавируя среди припаркованных машин, он ещё зовёт Рому, почти уверенный, что брат ищет сбежавшую Бэкки и сейчас отзовётся, но за погнутыми и обломанными прутьями парковой ограды что-то лишает голоса, не даёт ни крикнуть, ни прошептать. Вадим сбегает по лестнице мимо исцарапанных и расписанных матюгами и признаниями в любви стен подъезда, перепрыгивая через ступеньки, подгоняемый доносящимся из-за закрытой двери протяжным воем. Их старая бульдожка Бэкки никогда в жизни не выла, даже лаяла редко. И никогда с такой силой не кидалась в ноги, не скулила так отчаянно, не заглядывала в глаза с таким страхом, не бежала вверх по лестнице с резвостью, неожиданной для коротеньких кривых лап. Поначалу от злости на Ромку скрежещут зубы. В кои-то веки попросил его погулять с собакой по уважительной причине — и что? Его нет уже больше часа, бульдожка сидит у подъезда, к ошейнику пристёгнут пропитанный грязью поводок. А если бы она потерялась, попала под машину или удавилась бы, зацепившись за что-нибудь? А если бы Вадим не вышел из дома в поисках братца? Как вообще можно упустить небольшую старую собаку вместе с поводком? И какого хрена этот мелкий засранец опять не взял с собой телефон? Какое-то проклятие сегодня с этими телефонами. Лиза не отвечает, сколько бы он ни звонил. Он так и не смог её найти, хотя по три раза обежал все кусты и окрестные переулки, и вернулся домой, чувствуя себя полным идиотом. Отличное завершение свидания — в трёх кварталах от дома, через дорогу от парка, девушка хватается за живот, стонет, что ей плохо, и скрывается в кустах, а он ходит туда-сюда по тротуару и ждёт, ждёт… Неужели из-за пива? А ведь до этого вечер был таким чудесным! Температура около нуля, но после зимы кажется, что совсем тепло, и воздух пахнет уже не снегом и морозом, а сырой землёй. Они с Лизой не спеша идут из кино, держась за руки, обсуждают любимых ютуберов и прихлёбывают пиво. Это так по-взрослому — на ходу пить пиво! Вадиму только пару месяцев как стали его продавать, не спрашивая паспорт, он раздался в плечах и начал бриться. Лиза сначала отказывается, говорит, что только на днях получила последний, пятый, укол от бешенства — её покусала собака, — но он объясняет, что запрет на алкоголь во время курса вакцинации — пережиток СССР, когда нельзя было допустить, чтобы пациент ушёл в запой и прогулял очередной укол. Вадим недаром учится в химическом лицее. А Лиза ходит в художественную школу и собирается стать дизайнером. — Это папа привёз из Франции, там большое месторождение лунного камня. — Она изящно встряхивает головой. — Какие у тебя красивые серёжки, как виноград, — отмечает он на выходе из кинотеатра, когда прозрачно-голубые гроздья, мерцая, отражают свет фонарей и рекламных щитов. Вадим едва помнит сюжет фильма, потому что весь сеанс они сжимают и гладят руки друг друга и то и дело принимаются разговаривать, а в груди замирает от предвкушения, как они с Лизой останутся вдвоём в его комнате. Как здорово, что она согласилась не только на кино, но и на визит в гости! Хорошо, что Ромка пообещал вместо него выгулять собаку взамен на два часа игры на Вадимовом компе. Запихивая в себя макароны с сосиской огромными кусками, брат шепеляво — меняются зубы — болтает сам с собой в попытках выбрать между установленными играми. Наблюдать за Вадимом, проходящим любую из них, ему нравится одинаково, хочется самому попробовать сразу все. Рядом лежит его старый побитый мобильник, который он десять минут назад нашёл почему-то в шкафу со школьной формой, когда раздался звонок. — Ага, мам, всё отлично, пятёрка по окружайке, четвёрка по русскому. Забыл глаголы-исключения… Угу, я повторю. Не, не голодаем, вон Вадька сосиски варит. И Бэкки хорошо, да, маленькая, холосо? Ну а ты там как, работаешь? Давай, значит, завтра встретим тебя. Я тебя тоже… Пока, пока.