Здесь пахнет кровью

Здесь пахнет кровью. Она повсюду: на некогда белых стенах, на старом треснувшем кафеле, на ржавой железной решетке. Она вязкой жидкостью стекает с потолка и одиночными каплями падает на меня. Мои кривые, содранные до костей пальцы подбирают красные капли со лба и прикладывают к потрескавшимся губам. У них просто ужасный, тошнотворный, гнилой вкус. Вчерашняя дохлая крыса была куда вкуснее, но остается довольствоваться и этим. Кто знает, когда под руку попадется следующая еда, и будет ли вообще следующий раз. В этом месте никогда нельзя надеяться, - слишком большая роскошь. Для нас надежда давно умерла, покинув эти мерзкие, обшарпанные стены, оставив нам лишь страх и ужас. Мой сосед по камере снова кричит, - он здесь новенький. Вчера ему ампутировали кисть руки и вырвали все зубы. Новенькому будет тяжело здесь. На него уже положили глаз другие обитатели этого места. Сильным всегда достается свежее мясо. Нам же, в лучшем случае, остаются лишь прогнившие объедки. Я живу здесь... Нет! Я существую здесь уже сто пятьдесят три дня. Мой скромный календарь каждый день пополняется новыми кровавыми отметинами на запачканных стенах. Некогда человек, а теперь существо, которое не лучше грязной помойной крысы прячется в темных углах, содрогаясь от каждого шума. Здесь никогда не бывает покоя, ни тишины, ни солнечного света. Об этом можно только мечтать. Но и это - недозволенная роскошь. Тот, кто старается жить здесь по человеческим законам – сразу умирает, ибо здесь уже давно все живут по законам джунглей. Слабые – умирают, сильные – остаются, и то ненадолго. Я даже не помню своего имени. Не помню, как попал сюда. А может, просто не хочу помнить. Зачем вспоминать то, что больше никогда уже не вернется? Остается лишь продолжать слизывать трупную кровь и вести свой воображаемый календарь, даже не зная день ли сейчас или ночь. Вижу, как новенький решается выйти из камеры. Я с сочувствием смотрю на него, понимая, что он идет на верную гибель. Его силуэт скрывается за темным углом и в эту же секунду слышится звук похожий на раздавленный арбуз. Это был лишь вопрос времени. Всё, что вскоре останется от него, так это разорванное тело и разбросанные кишки, и то если их не съедят. По коридору раздается тихий, еле слышный скрип колес. Этого звука здесь боятся большего всего, даже больше смерти. Наверное, потому что этот звук сам по себе олицетворяет смерть. К нему вскоре прибавляется тяжелая поступь шагов. Мы как крысы прячемся по своим углам, надеясь, что это пришли не за нашими жалкими шкурами. Скрип колес усиливается, и я готов пробить себе барабанные перепонки лишь бы не слышать этого ужасного звука. Серая тень все нарастает и нарастает, и все отчетливей слышится скрип. Ощущение, словно смычком играют на вытащенных мозгах. Инвалидная коляска проезжает мимо моей камеры, и с облегчением я понимаю, что сто пятьдесят четвертый день все-таки наступит для меня, наверное... Но не для того совсем молодого бедолаги, которого Трагер заточил в свои смертельные оковы. Палач в белом халате скрывается за поворотом, но я не тороплюсь вылезать из своего укрытия. Когда-то и мне довелось побывать в этом кресле. После этого у меня не стало пальцев на ногах и кожи на спине. Каждый раз засыпая, я надеюсь, что больше не проснусь, больше никогда не увижу эти красные пятна на белых стенах. Но костлявая не торопится забирать меня. Так я и просыпаюсь на холодном полу, ощущая запах сырости и гнили. Но все же, в первую очередь здесь пахнет кровью.