Часть 1
11 мая 2022 г., 22:28
MISSIO — Bottom of The Deep Blue Sea
Под их несмелыми шагами истертые половицы противно скрипят, продавливаются, практически проваливаясь вниз, туда, где, по мнению Гермионы, должно быть расположен сам ад. А ведь они с Джинни весят всего ничего.
Интересно, какой же шум поднимается, когда своей грузной походкой сюда вваливается Грюм…
— Тут мрачновато, — неуверенно начинает Джинни, и окончание фразы слегка глохнет в простеганном редкими лучами холле. Обводя рукой пространство, она чуть поджимает губы и морщит лоб. — Но, клянусь, не во всех комнатах так.
На правах вынужденной хозяйки, что принимает гостью, своей репликой она словно извиняется за все и сразу: обои, местами отстающие от стен, хлам, валявшийся в конце коридора, и, боже, головы. Это действительно высушенные временем головы домовиков. Гермиона судорожно сглатывает, но тут же улыбается мол "ты-то здесь при чем". И правда.
— У меня был шок, когда я впервые зашла сюда. А видела бы ты лицо мамы...
Гермиона качает головой, невесело посмеиваясь. Да, картина должно быть была занятная. Молли Уизли и ее нервное потрясение приблизительно пятой степени тяжести. Что-то между глубоким культурным диссонансом и первыми звоночками истерии.
Джинни легким шагом взлетает на первую ступень, увлекая ее за собой.
— Я так рада, что ты наконец приехала! Жутко устала от мальчишек. С ними даже не поболтаешь как следует.
Винтовая лестница кажется бесконечной. На сорок второй ступеньке Гермиона запинается и перестает считать. Дурацкий полумрак, в котором трудно различить деревянные стыки. Зато иссохшие конечности домашних эльфов по правую руку от нее попадают прямо под прицел слабого освещения. Но их считать хочется еще меньше.
— Черт, второе лето вместе, поверить не могу!
Учитывая все обстоятельства, оптимистичное щебетание Джинни смотрится неуместно — что-то вроде залихватской мелодии регги на традиционных похоронах.
Седрик мертв, Волдеморт жив, а Министерством правит сборище недоумков — все это в совокупности вряд ли тянуло на каникулы мечты.
Впрочем, Джинни и сама едва ли верила собственным словам. Ее голос в полупустом холле звучит звонко, с небольшим вызовом. Будто, если произнести это достаточно решительно, то окружение молча подчинится твоим желаниям. Но хрупкие плечи расправлены, подбородок вздернут, на губах расцвела жесткая ухмылка — как если бы она готова страстно оспорить с первым же желающим любой довод против того, что ближайшие летние месяцы будут лучшими в их жизни.
Гермиона по давно установленной привычке давит свои комментарии, отказываясь рушить чьи-либо иллюзии. Сегодня она уже отступила от данного принципа.
И ничем хорошим это не закончилось.
***
Двумя часами ранее. — Милая, мы обещали поехать в Уэйдбридж с Брайнсами уже на следующей неделе. Не думаю, что ты в праве так просто разрушать договоренности ради пары школьных друзей. — Джин качает головой, и вместе с ее отказом под тонкой рукой раздается глухой стук штампа, как бы резюмируя итог их непродолжительной беседы. Гермионе никогда не нравился этот кабинет в их доме. Каждый разговор в нем до боли напоминал встречу с директором сети стоматологических клиник, а не диалог с собственной матерью. Но не то чтобы право выбора в данном вопросе принадлежало ей, именно поэтому сейчас между ними: письменный стол, стопка документов и невысказанное обоюдное недовольство. Ничего нового. В очередной раз подчеркнутая отчужденность уже не бьет так сильно, как пару лет назад, и то, что раньше заставляло кусать губы от обиды и непонимания, теперь лишь иногда вызывает горечь и слабое чувство сожаления. — Мне кажется, они больше рассчитывают на вас с папой. А я действительно предпочла бы провести это время с Уизли. Джин выдвигает вперед острые локти, и они скользят по столу из темного дуба, отчего пара блестящих визиток, лежавших у самого края, едва не падает на пол. Сидящий на угловом диване отец с шелестящим звуком сворачивает газету и откладывает в сторону. — У Брайнсов прекрасная дочь всего на год младше тебя. Твои же друзья... — Несколько карандашей стучат о стенки пластиковой подставки, когда она деловито перебирает их, пока не находит ручку с золотым тиснением — наверняка очередной подарок от одного из пациентов. — Неужели в этом есть необходимость? Вы скоро увидитесь. — Широкий росчерк по матовой бумаге. Еще немного и своим напором она проткнула бы лист. — В вашем… заведении. Окончание фразы звучит с должной паузой и небольшим оттенком пренебрежения. Как бы отметая малейшую вероятность того, что на самом деле то самое заведение может иметь для ее дочери значение чуть больше чем приемлемо. Отгоняя назойливую мушку от ворота пальто, но милостиво позволяя ей существовать… до поры до времени. И эта ее небрежность отзывается небольшим уколом в районе грудной клетки, вновь напоминая Гермионе, что, вообще-то, ей не все равно на мнение матери. Точно не столь, как хотелось бы. — Я думаю... — она невольно хмурится, пытаясь хоть раз поймать взгляд Джин. Безуспешно. — Думаю, что мне бы хотелось провести каникулы с друзьями, а не с Амелией, которую я, к слову, даже ни разу не видела. Роберт неспешно поднимается и, не дойдя пары футов до Гермионы, встает между ними. Ровно посередине. Его выражение лица нечитаемо, но в сердце зарождается надежда, когда он на мгновение скользит по ее лицу теплым взглядом. — Не вижу проблемы, дорогая. — Игнорируя раздраженный вздох жены, он оборачивается к Гермионе. — Ты ведь не едешь к ним на весь остаток лета? Неловкость плотным кольцом сковывает горло. Потому что, вообще-то, именно это и подразумевала та записка от Грюма. Вероятнее всего. Деталей в ней было так мало, что количество слов поместилось на клочке бумаги размером в четверть листа, часть из которого, судя по запаху, была заляпана чем-то жутко похожим на Доксицид. В целом, его сообщение больше напоминало приказ. Тот самый, который не обсуждается, если, конечно, ты не отчаян настолько, чтобы спорить с закоренелым мракоборцем прямо на пороге надвигавшейся войны. Да она бы и не стала. Тянущаяся сквозь строки нить лжи в Пророке слишком очевидно давала понять сколь все хреново. Не нужно быть гением, чтобы догадаться о творящемся в Министерстве хаосе. Правило гениальное в своей простоте: чем абсурднее заголовки газет — тем хуже ситуация. — Я... я не уверена, пап. Но миссис Уизли точно готова поручиться за мою сохранность. Она не успевает считать реакцию отца из-за внезапного скрипа. Ножки стула проехались по паркету из красного дерева, и их разница в росте с матерью небольшая, но теперь Гермиона кажется себе гораздо меньше. Незначительнее. — Конечно, готова. Вероятно, как и прошлым летом, когда она обещала, что это займет лишь неделю, но ты так и не вернулась, — Джин горько усмехается, так резко дернув рукой, что перьевая ручка прокатывается по столу. — Только помахала нам из вагона поезда напоследок. Взгляд утыкается в пол, а пальцы бесцельно теребят ткань юбки. — Джин, успокойся, — ровный голос отца являет странный контраст, — мы все еще можем договориться. — Можно подумать тебя устраивает, что мы практически не видим собственную дочь. Бисеринка пота стекает по ее виску под аккомпанемент бьющегося сердца, а в тоне матери едким концентратом разлита обида. Гермиона прочищает горло, собираясь с мыслями. Но больше с решимостью. Ей понадобилось время чтобы смириться с этим, но в мире Джин Грейнджер среди стерильных помещений, банковских выписок и размеренного распорядка дня никогда не было места волшебству — оно существовало лишь в фантастических фильмах и на брошюрах шарлатанов из передвижных ярмарок. Поначалу, на первых курсах, Гермиона старалась, правда старалась вплести свою новую жизнь в прежнюю так искусно, чтобы даже самый пытливый взгляд не заметил швов. Сделать так, чтобы они гордились ей, несмотря на изменившиеся обстоятельства. Да, она перевелась из магловской школы, но в Хогвартсе тоже есть оценки. Она все еще может стать лучшей. Однако, экзамены с прыгающими луковицами, зельями, пробуждающими бесконтрольную болтливость, и летающими метлами, пусть они и были сданы на высшую отметку из возможных, не вызывали у матери ничего, кроме неуверенной улыбки и сдержанного "Умница". Роберт оказался более лоялен, но прагматичное мышление Джин, столкнувшись с аномалией в виде собственной дочери, впервые в жизни дало сбой. Она просто не могла ее понять. Наученная горьким опытом первого курса Гермиона научилась молчать. Потому что истории о троллях, трехголовых собаках и сущностях, что могут жить под чалмой нового профессора в их доме звучат неуместно и не несут ничего, кроме выжигающей щеки неловкости. И постепенно она привыкла разделять свою жизнь на две части. В первой были родители, поездки в Уилтшир, лыжи в Вэйле, семейные ужины у тетушки Маргарет. Во второй — магия, ночные прогулки по Запретному лесу и полеты на гиппогрифах. Две ее реальности не пересекались, имели четкие границы и зону действия. Каждый раз переступая порог дома, Гермиона вроде как играла в игру. И была безмерно в этом хороша. Никаких упоминаний волшебства. Никаких странностей и чего-то хоть на толику такого, что отличало ее от обычных детей. Ничего, что могло бы заставить ее родителей неуверенно переглядываться. Она молчала, чтобы не делать их жизнь неуютной, но в конечном итоге это привело к тому, что они ровным счетом ни черта о ней не знали. За что теперь ей и приходилось расплачиваться. — Я лишь прошу услышать меня. Поверить, что для меня это и правда важно, — говорит она, подспудно гоня от себя мысль, что временами голос позорно срывается на дрожащие ноты. — Ты ведь прекрасно знаешь, что я не стала бы… — Ну а для меня важна эта поездка и пока еще я могу решать за тебя, где именно ты проведешь каникулы. На глазах выступила нежелательная влага, а где-то в глубине глотку сдавливает спазм. Почему все всегда так по-дурацки? Чувство беспомощности захватывало ее, мешая даже как следует вдохнуть. Подвести своих друзей и весь Орден просто из-за того, что ее не пустили родители. Несправедливо и до абсурдности глупо. — Я не повезу свою дочь силком, Джин, что бы ты там ни думала, — холодно вмешивается Роберт. Гермиона удивленно моргает, и пелена от злых слез замутняет картинку, но раздражение матери очевидно, когда она вдруг срывается на крик: — Я не виновата, что она решила изменить планы, когда я уже пообещала, что она будет там с нами! — Планы могут меняться, неужели Брайнсы не поймут? — Ты все время потакаешь ей, Роберт, — нарастающая злость чувствуется с расстояния в несколько ярдов, а интонация ее голоса как-то по особенному режет уши. — Из этого не выйдет ничего хорошего. — А что хорошего происходит прямо сейчас? — в тон ей рассерженно уточняет он. Их раздраженные реплики перерастали в совершенно новый конфликт, в котором Гермиона отчего-то стала безвольным участником, наблюдающим за тем, как решается ее судьба. Она пыталась затолкать подальше возникающее чувство вины за раздор в их отношениях, боясь, что еще минута и она прогнется под мир Джин Грейнджер, согласившись поехать к Брайансам. — Все давно оплачено, в том числе и на ее персону! Деньги пропадут зря, — продолжала распаляться Джин так, словно их дочь давно вышла или же являлась неодушевленным предметом, чье мнение никого особо и не интересовало. — Что ж, может быть в таком случае ты зря обещала, не спросив меня, мам?! Никакого тиканья часов или бродящего по полу сквозняка. Двери и окна плотно закрыты, а единственные часы в помещении — виджет на мобильном телефоне. Ощущение вакуума и задержанное дыхание — вот, что имеют в виду люди, говоря об оглушительной тишине. — Думаю, нам всем пора притормозить, — разрушая повисшее молчание, жестко звучит голос Роберта. В его укоризненном взгляде она читает: "Нельзя так резко, Гермиона". Она со всей силы цепляет ногтем кожу на указательном пальце, сдирая загрубевший от постоянных повреждений слой эпителия, и чуть заметно морщится. Отец прав, сейчас договориться будет в разы сложнее. Делает глубокий вдох, и кажется царящее вокруг напряжение теперь циркулирует еще и в ее легких. — Я просто… я действительно прикладываю усилия на протяжении всего года, у вас нет ни малейшего повода краснеть из-за меня, почему я не могу решить сама, как мне провести лето? Гермиона переводит внимание на отца. Губы чуть поджаты, сосредоточенный взгляд скользит по ее лицу. Очевидно, он недоволен. Но не так сильно, как Джин, а значит был шанс. — Ты могла бы провести лето с нами, а к друзьям поехать на рождественские каникулы, — наконец предлагает он, а черты его лица дергаются в кривой приободряющей улыбке. И от этого стало только хуже. Так, будто она подлым образом предает предложенное ей доверие. Потому что Гермиона точно не знала, где окажется на Рождество. — Но они приглашают приехать сейчас. Джин обошла стол, останавливаясь в паре шагов, и оперлась на край, скрестив руки на груди. — Ты все время проводишь со своими новыми друзьями. Но ты думала, что будешь делать потом? — Потом? — тупо повторила Гермиона, пытаясь определить, к чему ведет этот странный диалог. — Да, потом, — так твердо, будто подчеркивание было необходимо. — Когда ты вернешься в свой мир и вдруг обнаружишь, что у тебя здесь нет ни друзей, ни знакомых… Ничего своего, понимаешь? Господь, да ты ведь даже уже не помнишь, как пользоваться чертовой плитой! Как ты вообще планируешь строить свою жизнь дальше, Гермиона? Ее мать либо в действительности не до конца осознает, либо чертовски правдоподобно изображает, но, стоя посреди кабинета со смятым клочком письма — собственной весточкой из того далекого от комфортабельных домиков, и милых кофеен — за ваше латте три фунта, сэр — места — Гермиона не хочет вникать. Прямо сейчас она нужна. Не здесь. И не в Уэйдбридже. — Но… — запинается, чувствуя как дыхание сперло, и глухо продолжает, — но там и есть мой мир. Боковым зрением она видит, как встряхнув головой, Роберт сделал небольшой шаг, подходя к ней ближе, и теперь стоит совсем рядом. С десяток секунд мать молчит, и Гермионе хочется помахать рукой перед расфокусированным взглядом, уперевшимся куда-то над ее плечом, или встряхнуть. Возможно плеснуть водой в лицо. Но вот, едва разлепляя сухие губы, Джин мрачно уточняет: — Ты хочешь сказать, что собираешься остаться там навсегда? — Скорее всего. Борьба взглядов, где каждый понимает, что следующая фраза не принесет ничего, кроме новых сложностей. В итоге они заговорили одновременно. — Это глупость, Гермиона! — Там меня принимают такой, какая я есть. Джин недоуменно хмурится. — А здесь нет? Сцена, потрясающая сюрреализмом, настолько, что появляется желание рассмеяться и вежливо поаплодировать бездарным актерам. Но Гермиона лишь усмехается, чувствуя, как обида, долго тлевшая внутри, берет над ней контроль. Очевидно, Джин уже успела построить очередной великолепный план на ее будущее, даже не удосужившись хоть раз спросить, чего же все-таки хочет ее дочь. Колючий ворочающийся комок горечи где-то в районе груди проворачивается, обжигая острием шипов. Точка кипения пройдена, грани размыты и с губ срывается порывистое: — Только тогда, когда тебе это удобно, — и вся замалчиваемая ранее досада выливается жгучей желчью. — Когда это совпадает с твоими желаниями. Когда я укладываюсь в установленные тобой рамки. Для тебя и впрямь важно мое будущее, но не говори, что при этом тебе не плевать на мои желания! Могла бы завести хомячка и дрессировать его. Знаешь, это было бы куда гуманнее, и нам... — мать дернулась, словно от пощечины и, запнувшись на полуслове, она неосознанно делает шаг вперед, когда на плечо ложится тяжелая рука отца. Карие глаза Джин, так похожие на ее собственные, смотрят пару секунд с таким болезненным вниманием, будто видят впервые. И, замечая неестественный блеск в янтарных радужках, Гермиона выдыхает: — Я… — Делай, что хочешь, — глухо падает в воздух. — Мам… — простое обращение дается нелегко и немного искусственно. Как когда пытаешься говорить после долгого молчания, слова слегка царапают горло, а ты замираешь в неуверенности, глядя в противоестественную в своей ровной осанке удаляющуюся спину. Ладонь на ее плече сжимается крепче. — Оставь ее. — Но... — Не сейчас. Сглотнув, Гермиона неохотно кивает, а отец с задумчивым видом стирает с ее щеки слезу. Особенно горькую от сконцентрированной бессильной злости. — Стоило того? — Прости, но, похоже, мы никогда не научимся общаться на одном языке. — Ты могла бы остаться, и конфликт будет исчерпан. Роберт говорит все также спокойно, но Гермиона догадывается, какой ответ он ожидает. К сожалению, у нее такого нет. — Мне правда нужно туда. Что-то на миг мелькает в его глазах, но потом уголки губ вдруг дергаются в кривой усмешке. — Насколько по шкале от важно до критически важно? — Последнее. Взгляд на секунду поднимается над ее головой, челюсть мимолетно сжимается, но потом глаза вновь находят ее лицо. Веки предательски щиплет, и она чувствует, как щеку прочерчивает очередная мокрая дорожка. Глубоко вздохнув, он притягивает к себе. Щемяще, крепко и тепло. В его объятиях буквально сквозит что-то вроде нежности со звенящей нотой сплина. Может быть есть такой особый вид любви? Должен существовать. — Ты ведь знаешь, что на самом деле я люблю ее? — и это бормотание даже ей самой кажется нелепым. — Знаю, малышка, — подбородок с жесткой щетиной ложится на макушку. — Но ваша проблема в том, что вы похожи до чертиков. Она мотает головой, глубже зарываясь носом в его рубашку. — Ничего общего. — Куда больше, чем ты думаешь, — хмыкает он и после секундной паузы добавляет, — собирай свои вещи, я отвезу тебя. — Не шутишь? — Нет. — А мама? — Я поговорю с ней. Позже. Ее руки соединены за широкой спиной, а тихое "спасибо" тонет где-то в районе правого нагрудного кармана из флиса. И ей бы хотелось остаться настолько, что пальцы сжимаются, оттягивая ткань. — Эй, — тихо раздается над ухом, — не стоит так расстраиваться, я уверен эти твои Уизли не так ужасны. Ты можешь позвонить в любой момент, и я спасу тебя от их общества. Гермиона фыркает, но отстраняется. — Поторапливайся. Он подталкивает ее в сторону комнаты, и уже через четверть часа она, вооруженная рюкзаком и чемоданом, сидит в серебристом Aston Martin. По пути Роберт спрашивает ее о всяких пустяках и даже шутит, но все выходит каким-то неестественным, и в итоге он замолкает. Однако, когда Гермиона уже ставит ногу на мощенную камнем дорогу, он останавливает ее, мягко перехватив за предплечье. — Серьезно, звони мне. И от простых слов сердце предательски сжимается. Я буду скучать, папа, — застывает на губах, чтобы остаться неозвученным. Вместо этого она ответно сжимает его руку и неуклюже мажет губами по небритой щеке. Он тоже не понимал. Но он пытался.***
Сейчас Red Hot Chili Peppers — Californication "Грязнокровка в моем доме!" — несносный портрет в позолоченной рамке никак не может заткнуться, пока она, пыхтя, тащится вверх по лестнице. — Джинни, умоляю, скажи, что мы почти на месте. — Да, третья комната слева. Слава Мерлину. "Кричер! Здесь грязнокровка!"— продолжала разоряться визгливым голосом дама. Взгляд Гермионы останавливается на пару секунд, но искаженный в презрении рот не вызывает желания всматриваться. Черт, почему тут такие огромные лестничные пролеты? Это ведь просто жилое помещение, зачем им такие высокие потолки? Она пнула чемодан, оживленно жалея о том, что парой минут назад гордо отказалась от предложения позвать хозяина дома. "Не позволю!" Увлекшись весьма односторонней борьбой со своим багажом, Гермиона едва не столкнулась с резко обернувшейся Джинни. — О, доброе утро, миссис Блэк! — елейно пропела та, уставившись прямо в нарисованные полубезумные глаза. Гермиона вновь обернулась к портрету. Миссис Блэк? Мать или одна из бабушек? В цвете волос и волевом подбородке угадывалась определенное сходство. И немного в разрезе глаз, но их оттенок... Кажется у Сириуса они были светлее, но она не могла сказать наверняка. Не то чтобы в предыдущие их встречи у нее было время, чтобы детально ознакамливаться с его внешностью. "Подлое мерзкое отродье предателей…" — Мы обязательно обсудим этот вопрос подробнее, когда найдешь способ, как выбраться из своей милой картинки, — снисходительно приподняв бровь, фыркнула Джинни и, подтолкнув коленом нужную дверь, кивнула. — Проходи. Практически уронив несносный чемодан у порога, Гермиона подняла взгляд. Ей пришлось побороть желание незамедлительно окликнуть Сириуса, отрывая его от того, чем бы он там, черт его побери, ни занимался, потому что она вовсе не была уверена, что это та комната. Может Джинни ошиблась и привела их в апартаменты какой-нибудь умершей герцогини? И, судя по наличию у кроватей допотопных резных столбиков, скончалась та почтенная женщина еще в начале прошлого столетия. Поверхность пола устлана пушистым ворсом, примявшимся от возраста, но все так же кричаще дорогим, две громоздкие кровати с изогнутыми деревянными ножками, раскинутыми как лапы диковинного животного, и камин, украшенный фигурными вензелями. Венчали сию картину пологи, настоящие, мать вашу, пологи из бархата, такого ядовито горчичного оттенка, что в полумраке спальни создавалось ощущение, будто они вот-вот шевельнутся. Расползутся из своего клубка небольшими змейками. Что ж, понятия чистокровных об уюте явно разнились с представлениями обычных смертных. — Ты думаешь, это для нас? — Ну я точно уже около недели живу именно здесь, — далеким от деликатности тычком Джинни заставила ее пройти вперед. Комната определенно была убрана. Гермиона узнавала руку миссис Уизли повсюду: чуть отогнутое покрывало, взбитые подушки и свежее постельное белье с легкой отдушкой лаванды. Определив чемодан неподалеку от свободной кровати, она распахнула дверцы шкафа из черного дерева и скептически нахмурилась. — Что с твоим лицом, Гермиона? — лениво уточняет Джинни, растянувшись поперек мягкого матраса. — Пытаюсь понять зачем нам прямо посреди комнаты помещение для бродячего цирка. Джинни давит усмешку, неопределенно махнув рукой. — Да, заклинание незримого расширения осталось от предыдущих владельцев. — Она забавно морщится и театрально вздыхает: — Чистокровные и их любовь к бесконечным переодеваниям. Как будто у них не было других, более важных дел. Ее скромный скарб занял две неполные полки и смотрелся весьма сиротливо на фоне огромного пустующего пространства. Покачав головой, она закрыла дверцы. — Так когда ближайшее собрание? Ее собеседница сводит брови в недовольстве, прежде чем неохотно буркнуть: — Мы не участвуем в них. Поскольку она несколько отвлеклась, смеряя критическим взглядом обилие оборок на дурацком покрывале с цветочным орнаментом, смысл сказанного не сразу дошел до ее сознания. Но уловив суть, Гермиона медленно обернулась. — Тогда какого черта мы здесь делаем? — Находимся в безопасности, — безразлично отвечает та, но ее взгляд на миг метнулся в сторону двери, и у Гермионы не осталось сомнений в истинном значении. В безопасности. Что переводится как под присмотром. Прекрасно. — Ты ведь шутишь? Сейчас? — для убедительности она делает акцент. — Когда война на пороге, а на Гарри практически висит мишень? — Не шучу, — Джинни садится на кровати и сосредоточенным взором сверлит ковер.— Они выволокли близнецов из гостиной за уши буквально вчера. — Какая чушь. Ладно мы, но Фред и Джордж — совершеннолетние! — Ты можешь поспорить с Грюмом, но если к нему подключится моя мать, то уже завтра все наши комнаты будут обнесены решеткой. — Отлично, — Гермиона прикусывает внутреннюю поверхность щеки, лихорадочно просчитывая варианты. У них должен быть какой-то козырь против такого глупого решения. Это ведь совершенный бред. Гарри подвергся уже как минимум трем нападениям прямо в стенах Хогвартса. В чем смысл держать их в неведении? — Когда здесь будет Гарри? — Я не знаю, — Джинни качает головой, и уголки губ опускаются в недовольстве. — Нам запрещено общаться с ним. — В каком смысле "запрещено общаться"? — Совы, письма, появления на его пороге... Все это под запретом. Я хотела связаться через камин, но вот только не учла, что у родственников Гарри он магловский, — она скривилась в болезненной гримасе. — Опалила себе брови и получила в наказание лекцию. Итог: нам никакими способами нельзя выходить на связь. — Они что, рехнулись? — Да если бы я знала! — вспыхнула Джинни, взмахнув руками, и возмущение, что копилось в ней вышло, наконец, наружу. — Мне ничего не объясняют, кроме того, что мы должны сидеть здесь и помалкивать. Как будто это чем-то поможет, когда Пожиратели доберутся до нас! Инстинктивно сделав шаг по направлению к двери и ударившись о ножку кровати, Гермиона останавливается и выдыхает через плотно сжатые зубы. Нет смысла идти в наступление сейчас, ее элементарно не станут слушать: отмахнутся, так же как от близнецов. Остается ждать Гарри и надеяться, что его дар убеждения в стиле "вы вообще в курсе, ребята, что в первую очередь придут убивать именно меня" сработает. Если же и это не поможет — то она разрушила и без того шаткие взаимоотношения с родителями просто ради того, чтобы два месяца провести в этом карцере особого назначения для провинившихся наследников. Но об этом думать не хотелось.***
The Hooters — Johnny B. Чернила падают на страницу, расплываясь огромным неуклюжим пятном и, отложив в сторону перо, Гермиона проводит кончиками пальцев по обожженной коже запястья. Библиотека Блэков с достоинством поддерживает репутацию семейства. Она претенциозна, огромна, полна редких рукописей и явно имеет какие-то глубоко личные счеты к маглорожденным. Было слегка обидно. Тот экземпляр по редким травам явно не стоил этого ожога, он оказался весьма посредственным, и Гермиона отложила его в сторону уже спустя четверть часа. Чего нельзя сказать о рукописи, что сейчас находилась прямо перед ней. Не удержавшись, она даже стала конспектировать особо понравившийся момент о противоядии от гноя бубонтюбера. Жаль, только у нее под рукой не оказалось этого материала в прошлом году, он пришелся бы кстати, и, возможно, ей не нужно было бы сменять одну дурнопахнущую повязку на другую в течении нескольких недель. — Сириус! — тонкий голосок Тонкс эхом катится по огромному дому, вероятно, вспугнув всех боггартов, засевших в углах и комодах. Потирая переносицу сухими от книжной пыли пальцами, Гермиона морщит лоб. Этот обязательный утренний ритуал — и правда, уже начинал утомлять. Каждый день начинался с поисков наследника благородного дома Блэков, и в диапазоне от получаса до двух последний обычно обнаруживался в одной из дальних комнат, безбожно предающимся гедонизму. Она не понимала ни мотивации членов Ордена, ни смысла мероприятия. Если искомый не был пьян или угрюм это означает лишь то, что он все еще спал. Однажды, вняв просьбам Молли, она все же поучаствовала в одном таком рейде. Но после вылетевшего вслед за Фредом старинного графина из богемского хрусталя зареклась приближаться к крестному Гарри вне общих ужинов. Молли в различных вариациях часто и довольно нудно повторяла ему, что отгораживаясь от людей, он неосознанно обижает их. Гермиона же считала, что Блэк все прекрасно понимает и вполне себе осознанно шлет всех нахер, и в частности миссис Уизли. Она имела довольно смутные представления о том, какие именно воспоминания Сириус глушит на дне бутылки, да и не особо вдавалась, предпочитая оставить ему полное право самостоятельно портить собственную жизнь, но совершенно точно не могла осуждать его за то, что он ограничил свой круг общения Клювокрылом. Гермиона любила семейство Уизли, но иногда их было оглушающе много. И как быстро выяснилось в стрессовой обстановке все становилось гораздо печальнее. Поэтому вот уже несколько дней подряд она вставала пораньше, чтобы просто побыть в благословенной тишине хотя бы пару часов. — Сириус Блэк, вытаскивай свой зад! Нимфадору Тонкс нельзя было обвинить в излишней тактичности. Как и в наличии таковой в целом. Устало вздохнув, она закрывает книгу. Ей определенно не удастся почитать, пока они не пройдутся по всему списку. Хлоп! Громкий стук прямо над ее головой, там, где находится его комната. — Где ты, черт бы тебя побрал, сукин... — следующее не слишком изысканное ругательство заглушено ударом двери. Гермиона качает головой в недовольстве. Надо же, так смело обращаться с ветхими конструкциями. Если они оставят Блэка без двери в собственную комнату, то увидят нечто более грозное, чем разъяренный дракон. Очередной стук в сочетании с протяжным скрипом половицы означает, что отчаявшись, Дора решила заглянуть даже в заброшенное Крыло. Не лишено логики. И Гермиона ожидает услышать знакомую до скрежета зубов перебранку, но кроме разочарованных возгласов Тонкс, больше не раздалось ничего. Неужели он нашел новое укрытие? В любом случае: ни звона фамильного хрусталя, летевшего в стены, ни отборных язвительных конструкций. Еще одна дверь. И еще. — Надеюсь, мне не придется искать его по питомникам для беспризорных собак. Выгнув бровь, Гермиона тихо фыркает и в сомнении смотрит на книгу, мысленно отсчитывая моменты, когда Тонкс придет сюда. Если она успеет добраться до комнаты в конце коридора, то может выкроит еще около часа личного времени. Приблизившись к двери, она уже положила ладонь на ручку, когда по лестнице прокатывается звук чьих-то быстрых шагов. Легких, словно перепрыгивающих через одну ступеньку. — Ты не видела Гермиону? Джинни. — Хм… нет, но ты можешь проверить библиотеку. О, Мерлин. Она застывает на пару секунд, задумчиво перебирая варианты. Почитать про эксперименты с зельями забвения на основе экстракта белладонны или подвергнуться очередному рассказу в стиле: "Знаешь, Гермиона, в прошлом году Татсхилл Торнадос выиграли кубок Лиги нечестно, смухлевали, мерзавцы, но видела бы ты их ловца..."? Выбор еще никогда не был так прост. Стараясь не издавать излишнего шума, она продвигается вглубь помещения. На полках, уставленных книгами по изготовлению зелий, этикету, промелькивают автобиографии предков семьи Блэк — Годрик, это действительно кому-то нужно? — и учебники с далекими от доброжелательности намерениями. Многие из них кусались, царапались и даже, как она выяснила буквально час назад, плевались пламенем. Отмахнувшись от одной такой, Гермиона делает шаг за предпоследний стеллаж. В неярких лучах солнца слабо переливается бронзовая ручка. Как и неделю назад она выглядит странно посреди всего великолепия этого дома: из дешевого материала, потертая, с мелкими царапинами, как если бы по ней некоторое время с удивительным упорством водили десертным ножом. Гермиона была внутри лишь однажды, не удержавшись от приступа любопытства. Скрытая среди стеллажей комната оставила о себе не самое приятное впечатление. Что-то вроде сочетания давящих отовсюду стен, спертого дыхания и ощущения томительной безысходности. Несмотря на затхлость воздуха и толстый слой пыли, на столе лежали письменные принадлежности, кресло обвивала шаль из кашемира молочного оттенка, а верхний ящик был приоткрыт, являя миру свое нутро — в сумме все это казалось весьма жутковатым. Так, будто хозяин вышел на минуту, но так и не вернулся. Прикусив губу в сомнении, она замирает. А дверь в библиотеку уже открывается. К черту. Она беззвучно проворачивает ручку и шагает вперед, готовясь встретить прежнюю мрачную картину. Но при слабом свете солнца от небольшого окна под потолком, аура как-то разряжалась, становилась не такой подавляюще тягостной. Даже пыли как будто стало меньше. Тихо потянув за собой дверь, Гермиона входит и некоторое время щурится, привыкая к разнице в освещении. Но теперь она заметила, что обстановка немного отличалась, казалась менее вычурной в сравнении с интерьером остального дома. Скорее так должен был выглядеть личный кабинет или учебное помещение. Обои с незамысловатым узором, половицы оттенка терракота и тяжелые, но светлые шторы. Никаких аляпистых сочетаний, бахромы и резных дверей. Все было каким-то выдержанным. Если здесь немного прибраться и проветрить помещение от пыли и дыма, то будет вполне… Стоп, это вишневый дым? Что ж, он точно не в питомнике. Несмело она продвигается ближе, от всей души надеясь, что в этот раз у него под рукой не окажется ничего бьющегося. — Ты тоже пришла испортить мой день, детка? — доносится из угла комнаты слегка рокочущий баритон. Ну разумеется, это он. — Зависит от того, чем ты здесь занят, — почти беззвучно шепчет она, протискиваясь в тесное пространство между стеной и стеллажом, и, сдув непослушный локон, делает пару неуверенных шагов вперед, заглядывая за небольшую софу. Там, прямо на полу, вальяжно согнув одну ногу в колене и закинув руку за голову, возлежал сам хозяин дома. Хотя внешне не очень похоже, что у него вообще есть тот самый дом. Щетина обрамляет подбородок густой порослью, футболка, которую он однозначно достал через Наземникуса, с кричащей надписью "Nephilim", потертые джинсы, а из-под рукава рубашки к запястью спиралью спускаются полувыцветшие чернила — и сколько бы она ни старалась не могла припомнить, чтобы когда-либо видела эту татуировку полностью. Гермиона встречается со взглядом темных глаз, и те медленно, словно оценивающе скользят вдоль ее тела, пока не останавливаются на ладонях, зажимающих книгу. Мерлин, она ведь не спрашивала у него разрешения на то, чтобы пользоваться семейной библиотекой — запоздало доходит до мозга информация. Но уточнять постфактум довольно странно, а прятать за спину кажется еще более глупой идеей. Поэтому пару секунд Гермиона стоит в немом ожидании. Но потом его губы искривляются в легкой усмешке и на замену ее тихому смущению тут же приходит вздернутая бровь, потому что, вообще-то, она, конечно же, непременно бы спросила, если бы он не вел себя со своими гостями как самый последний... — Ну и что тебе понадобилось в секции с ядами? — вдруг на редкость учтиво интересуется Блэк. И решимость моментально слетает с нее, сменяясь искренним удивлением. — Откуда ты?.. — Ожог свежий, — хрипло говорит, кивает на запястье, и она непроизвольно сжимает пальцы еще крепче, практически впиваясь ногтями в обложку. — К тому же слышал, как ты верещала,— и он все еще ухмыляется, когда выразительно указывает на ухо. — Небольшой приятный бонус анимагии. Она предпочла не задаваться вопросом развлекали ли его страдания в целом или ее в частности, но Гермиона однозначно не назвала бы чувствительный слух приятным бонусом. Интересно с точки зрения анатомии, но ей, например, совершенно не хотелось бы слышать все, что происходит в этом доме каждую гребаную секунду. И все же, ощущая небольшой укол досады, она хмуро отзывается: — И ты не помог мне. — Ты справлялась, — он пожал плечами и, прикрыв веки, с легким стоном наслаждения вытянулся, очевидно разминая спину от неудобной позы, лениво бросив: — и все еще жива. Поражающее бессердечие. Пол чуть слышно скрипнул, когда она сделала шаг, чтобы обойти софу, не отрывая от Блэка укоризненного взгляда. — Знаешь, та книга плевалась кислотой. — Возможно, ты была недостаточно вежлива. Прямо как сейчас. — Сириус вновь открывает глаза и склоняет голову набок, прищурившись. — Ты стоишь у меня над душой. Либо сядь, либо прекрати смотреть так, будто я переехал твоего чертового щенка. Разрывая зрительный контакт, он обхватывает левой рукой бутылку и подносит к губам горлышко, а Гермиона невольно прослеживает за движением кадыка, немного беспокоясь, что он захлебнется. Нет, серьезно, кто вообще пьет лежа? А главное сколько он уже выпил? Она сосредоточилась на этикетке. Tanqueray Rangpur. Рядом стоит Greenall's. На табло под фамилией Блэк — сорок градусов этила в двойном объеме и щепотка цитруса. Восхитительно. — Не хочешь притормозить? — Причина? — равнодушно интересуется он слегка осипшим голосом. — Ну некоторые зануды могли бы сказать тебе, что сегодня определенно не праздник, день только начался… — неторопливо перечисляет она и едко заканчивает: — и что это только вторник. — Ты как всегда права, котенок, — слабая ухмылка, но глаза все еще устремлены в потолок, а тон выходит глухим. — Это прозвучало очень занудно. Она чувствует себя довольно нелепо, когда он общается вот так. Отстраненно. Как если бы на время погружался в мысли, лишь изредко выныривая на поверхность, чтобы отпустить очередную колкость или усмехнуться. Конечно же, ему не нужна компания. Пожалуй, никакая кроме алкоголя и тишины. И она размышляет не стоит ли ей развернуться и уйти. Но, в очередной раз нерешительно переступив с ноги на ногу, слышит последовавшее за глубоким вздохом резкое: — Сядь уже. Отлично. Вот теперь уйти точно будет странно. Некоторое время она задумчиво смотрит на софу, но, помявшись, все же аккуратно устраивается на полу прямо наискосок от Сириуса. Прислоняется спиной к комоду и мысленно отмечает, что после джинсы обязательно придется стирать. Помещение не очень большое, и она поджимает под себя колени, чтобы с относительным удобством разместиться между мебелью и Блэком, но все равно случайно задевает его локоть. И хотя Гермиона даже не уверена, что он вообще заметил, ей неловко. Вообще-то абсолютно все происходящее неловко, учитывая, что в последний раз они находились так близко больше года назад. Но тогда он был в отчаянии, тюремных обносках, и в минуте от казни за побег из Азкабана, а ей было четырнадцать, и она помогала потому что поступить именно так правильно, к тому же Сириус важен для Гарри — во всем этом определенно не было ничего личного. Сейчас же он вдруг впустил ее в часть жизни, скрытую от большинства — пропитанную табаком, апатией и цитрусовым алкоголем. По ощущениям интимно почти так же, как прочесть чей-то личный дневник или вступить за порог чужой спальни. И она понятия не имеет, что ей с этим делать, и как себя вести. И возможно, только возможно, она снова слишком много думает. Покачав головой, Гермиона открывает книгу, но ее тут же прерывает то, что она умудрилась достаточно долго игнорировать, воспринимая за белый шум. Она озирается в поисках радиокоробки, подобной той, что каждый день тихо жужжала на общей кухне. Вот только миссис Уизли без остановки крутила новости или кулинарные передачи, а тут... — "The Hooters"? — удивленно выдыхает она. — Они. — Почему не что-то магическое? Он бросает пренебрежительный взгляд, сардонически выгнув бровь. — Потому что у меня есть вкус. Буквы перед ее глазами все также настойчиво не желают складываться в слова, и звучный голос Роба Хаймана заполняет тишину лишь на пару минут. — Я здесь с семи, — замечает она. — Ага. — И мы не встретились. Чисто технически он никоим образом не мог пройти мимо нее, она сидела недалеко от двери и определенно не была столь увлечена, чтобы не заметить, как он протаскивает сюда целый алкобар. Может, конечно, в эту комнату есть другой вход, как в каком-нибудь из растиражированных романов Конан Дойла и... И Сириус все еще так смущающе смотрит, словно весь мыслительный процесс читает по лицу. — Прекрати гадать. — Хмыкает, указывая кивком на пустующие бутылки. — У нас с этими крошками была длинная ночь, — подумав, он добавляет, — а до этого вечер. — Уже день. Знаешь, ты мог бы хотя бы дать знать, что все еще жив. Он отмахивается от нее как от досадливого недоразумения, что по сущей нелепости имеет голос и дурную привычку ошиваться возле него. — Я серьезно, Сириус, Тонкс скоро разнесет верхний этаж и возьмется за остальные. — У нее не выйдет пройти. Комната зачарована. — Он выразительно цитирует: — ex mala voluntate. — От дурных намерений, — автоматически переводит она, ловя насмешливый взгляд, брошенный искоса. — Боюсь то, что собирается сделать Дора, считается благом, — Гермиона с намеком кивает на бутылку в его руках. — К нашему общему счастью, в этом доме магию волнует только мое мнение. Он снова прикладывается к горлышку. И ей приходит абсолютно дурацкая мысль, что оттенок его глаз схож с мрачностью туч за секунду до грома. Наэлектризован, полон свинцовой тяжести и безмолвных предостережений. Едва заметная сетка морщин тянется к виску, когда он лениво разглядывает потолок сквозь прищур. Гермиона переводит внимание наверх, но ничего, кроме морально устаревших претенциозных барельефов. Хотя рисунок странен: небольшие фигурные кляксы, соединенные хаотичными линиями. Но смотрит она лишь пару секунд, вновь прокручивая в голове его слова. — На комнате твои чары? Блэк неторопливо проводит языком по кромке зубов и, оперевшись на руки, медленно садится. Через ее плечо тянется за пепельницей, что стоит на комоде. Она задерживает дыхание через секунду после того, как ее обдает терпким запахом джина, и теперь в пазухах словно намертво приклеен горький привкус лимона и можжевеловых ягод, но даже он не способен перебить едкий оттенок спирта. Он отстраняется. Зацепившись взглядом за видневшуюся часть татуировки на сгибе жилистой шеи и плеча — Годрик, да сколько их у него — Гермиона уже совершенно не ожидает услышать ответ, когда вдруг раздается: — Кровные, завязанные на владельце. У моей матери были некоторые... — приостанавливается, усмехнувшись одному ему понятной шутке, — разногласия с родственниками отца. — Прокручивает в ладони пачку и открывает, цепляя большим пальцем. — Старик тогда провел у двери несколько часов и ушел ни с чем. — Она наложила чары, по сложности в разы превосходящие Фиделиус, — подчеркнула Гермиона с недоверием, — чтобы просто не разговаривать с ним? С его губ слетает хриплый смешок, а в пальцах Сириус держит вполне себе магловскую зажигалку. — Можно говорить о Вальбурге все, что угодно, но характер у этой стервы был всегда. И пока он вытягивает из пачки сигарету, Гермиона гадает может ли спросить что-то еще, потому что, если честно, ей жутко интересно услышать о предыдущих владельцах дома, но обрывки чужих рассказов никак не складываются в единую картину. И это колет сознание сродни незавершенной головоломке. — А тот портрет между вторым и третьим этажом?.. — Она. Ответ звучит безразлично, но уголок рта изогнут в презрении. И больше вопросов задавать не хочется. — Сириус, — мягко начинает Гермиона, встревоженно наблюдая, как он поджигает сигарету. Это было поразительно. Действительно просто поразительно, как со всем этим количеством джина в организме он все еще не загорелся. Но, явно намеренно игнорируя ее обращение, он затягивается, и дым с отчетливым ароматом вишни полукольцами завешивает пространство между ними. А потом Блэк вдруг возвращает ей пристальный взгляд исподлобья и коротко кивает на руку. — Покажи. Гермиона с секундным сомнением смотрит и неуверенно протягивает ладонь. Его пальцы жесткие, с загрубевшей кожей, но запястье он обхватывает аккуратно, двигаясь лишь по краям раны, словно старается не притронуться даже случайно. Поворачивает, цепко рассматривая масштаб повреждения. И все еще не касаясь. — Мне не больно, — вырывается у нее. И, ощутив небольшое стеснение, тут же поправляется, поспешно добавив: — В смысле можешь не переживать, что мне будет больно. — При чем тут ты? — недоуменно поднимает он брови и цокает языком о небо. — Я беспокоюсь о себе. Вдруг эта дрянь заразна? Она испуганно замирает, вспоминая как много раз уже касалась поврежденной кожи, и все признаки проявлений различных магических отравлений пролетают перед внутренним взором, но через мгновение видит ухмылку. Он просто смеется над ней, и в ответ Гермиона сверлит его злобным взглядом. — Обычный ожог, — Сириус небрежно отпускает ее ладонь и снова сжимает меж пальцев правой руки сигарету. — Помажешь настойкой из молей и пройдет. Она кривится, вспоминая запах этого чудесного экстракта. Ссадины, ушибы и даже достаточно тяжелые раны сходили всего лишь за пару минут, а вот шлейф горьковато мерзкого амбре струился за вами еще около трех дней. — Гадость, — поморщившись, резюмирует она. Неспешно склонив голову к одному плечу, а затем к другому Блэк разминает шею, чуть скривившись в неприязненной гримасе, и она слышит отчетливый хруст позвонков. — Нехрен было лезть. — Сигарета медленно дотлевает в его руке, и, потушив окурок, он достает из пачки следующую. — Тем более без палочки. Гермиона хмурит брови в недовольстве. — Как будто у меня был выбор. Если ты не помнишь, я несовершеннолетняя. — Серьезно? — вдруг удивленно спрашивает Блэк, но вся показная серьезность рушится, когда он с улыбкой поднимает бровь. — Дьявол, хорошо, что ты сказала об этом! А я ведь как раз собирался влить в тебя остатки джина и позвать на субботнюю оргию в "Пристань порока". Она надеялась, что не покраснела. Действительно надеялась, хотя он откровенно подначивал ее. В сексе не было ничего такого, однако обсуждать это с крестным Гарри, не то же самое, что отпускать шуточки с Джинни. Но очевидно, наблюдая за ее смущением, он сжалился и, коротко усмехнувшись, пояснил: — Я помню про этот идиотский закон, но тебя здесь сам черт не найдет, не то что Министерство. — То есть, они даже не узнают? Вместо ответа он фыркнул, выпустив изо рта тонкую струйку дыма, и откинул голову на подлокотник софы, глядя из-под полуопущенных ресниц. И она все еще чувствует себя неуютно, к тому же от продолжительного сидения в неудобной позе начинала ныть поясница. Оперевшись на ладони, Гермиона выпрямилась, давая столь необходимый отдых спине, и недовольно проворчала: — И чем только тебя не устраивает мебель? Блэк хмыкнул, очевидно забавляясь. — Ты просто костлявая. — Неправда. Но в сардонической улыбке и сощуренных глазах она прочла лишь "Да что ты?". Его взгляд медленно переходит на острые колени, выпирающие ключицы и вновь возвращается к лицу, но, упрямо вздернув подбородок, Гермиона стоически выдерживает его внимание. Хотя это и ощущается как орава жучков, путешествующих прямо по позвоночнику. Пара секунд переглядок и он добавляет: — Вообще-то, я думал, ты сядешь туда, — короткий кивок в сторону софы. — Я всего лишь проявила вежливость. Он прикусывает щеку, сдерживая очередную ухмылку, и под его взором она встает и сердито устраивается на мягком сидении, забираясь с ногами. А Сириус все продолжает курить. Это уже третья? Не то чтобы она считала, но... Не выдержав, она снова все же произносит: — Знаешь, ну хотя бы Доре можно... — Я сейчас прогоню тебя, — беззлобно говорит он, но Гермиона отчего-то уверена, что это правда. Определенно прогонит, ни на секунду не задумавшись, выставит за дверь. — И мне кажется, что у тебя есть некоторые причины остаться здесь. Так что просто сиди молча и читай. Она подняла ладони вверх, сдаваясь. — Никто не может сказать, что я не пыталась. — Будешь нудить — точно прогоню. Гермиона оскорбленно смотрит на него еще около минуты, но, игнорируя ее, Блэк молча затягивается и стряхивает пепел. Мимо пепельницы, конечно же.
