Плакса

Эйсу уже поперек горла этот мелкий идиот и тенью следующие за ним неприятности. День сменяется ночью, лето – осенью, но над чем-то время не властно: случайно оброненное слово, неосторожный взгляд, излишняя самоуверенность, если не глупость – и вот они уже вновь, в сотый за последнюю сотню дней раз, несутся через весь лес, прислушиваясь к ругани и тяжелым шагам за спиной. Перехваченный сильной рукой Луффи, даже не стараясь высвободиться из мертвой хватки брата, верещит извинения таким истошно-высоким голосом, что Эйс на несколько мгновений теряет слух. Эйс отчаянно борется с желанием оставить его здесь, в непроходимом лесу, на пути разъяренной толпы, и забыть обо всем, как о глупом сне. С желанием оставить и забыть он борется всегда, вот только не вполне осознанно. Зачем и для чего – вопросы для него слишком сложные, и Эйс, старательно избегая Луффи, так же избегает и вопроса о том, почему же он все-таки продолжает из раза в раз спасать этого оболтуса от самого себя. Эйсу кажется, что жизнью они сведены лишь в силу какой-то нелепой случайности, а значит, это время просто нужно перетерпеть, как и все в его жизни. Перетерпеть плач Луффи и увещевания Сабо, слишком к этому плаксе привязавшемуся. Перетерпеть, стискивая от злости зубы и мысленно проклиная все, на что падает взгляд. Солнце клонится к горизонту, опаляя огнем притихший лес, воздух наполняется вечерней прохладой, а небо над головой наливается звездами. Эйсу очень хочется уйти – далеко и надолго, идти куда глаза глядят, пока ноги в кровь не сотрутся, или пока кто-то, прознавший о его крови, в порыве ненависти не к Эйсу, а к совсем другому – чужому Эйсу человеку – не снесет ему голову. Было бы это лучше или нет, он не знает, вот только бредет он не по петляющей тропинке в настороженно замерший лес, а по протоптанной тремя парами башмаков дорожке к домику на дереве. Ворчит на все на свете, с трудом дышит от клокочущей в груди бессильной злобы прежде всего на самого себя, но идет. И приходит первым. Эйсу в общем-то плевать на Луффи, вот только именно он, а не сопящий рядом Сабо слышит тихие всхлипывания. Удивительно, как эти слезы, стыдливые, тайные, с силой тревожат его душу. Не дают ему заснуть, напряженно прислушиваясь к сдавленному шмыганью и к собственному ноющему сердцу. Заставляют его, покорившись странному, доселе неиспытанному чувству, приподняться и одним быстрым, ловким движением притянуть к себе закутавшегося в тонкое одеяло Луффи. – Молчи ты уже, балда. Сабо разбудишь. Эйсу очень хочется сказать еще что-нибудь, не такое резкое и будто бы даже злое, но слов в темноте не находится. Их слишком много находится днем, под лучами палящего солнца, под пение птиц и примирительную болтовню Сабо, а здесь же, в залитой чернотой комнате, один на один с утирающим слезы братом слова слишком глупые, пустые, бессмысленные и бесполезные – такие, как и Эйс сейчас. Если не всегда. Лицо греет теплое дыхание, руки-веточки робко обхватывают ноющее сердце, а сквозь плотную тьму впервые за тянущуюся тысячелетие ночь пробивается серебристый луч луны. Когда-нибудь, может через десять лет, а может и через сто, Луффи вырастет. Все вырастают, и этот оболтус обязательно вырастет, хотя и будет противиться этому до последнего, как делает это всегда. Ноги его будут быстрее, удары – точнее, а голос – звонче и громче. Такой, чтоб было слышно в другом королевстве, на другом континенте, и все – дозорные, и глупые, злобные аристократы, такие, как отец Сабо – будут испуганно вздрагивать, заслышав его. У него будет свой корабль, а может и два, а может целая тысяча кораблей, занимающая собой бескрайний океан. И каждый корабль он будет знать по имени, как и всех, кто на нем плавает – и все буду знать его. Знать и идти за ним, таким глупым и бестолковым, и таким светлым, и теплым. И бежать рядом с ним по лесам от кучки дозорных – а может и наоборот, кто ж знает – будут не два старших брата, а двадцать два, если не двести два, верных товарища. И будут они точно такими же как Луффи – может и глупыми, может даже и бестолковыми, но такими, за которыми идти хочется до самого Рафтеля. Идти пешком, стирая в кровь ноги. Идти с затерянных островов, и затонувших городов, спускаясь с покрытых снегом и льдом гор, переплывая бескрайние океаны, принося ему в дар собственные мечты и жизни. И никто над ним не посмеется, даже в шутку. Не посмеет посмеяться ни над глупым Луффи, ни над его такой глупой мечтой. Они сами в неё поверят наравне с ним и будут хотеть её исполнения как своей собственной. Он утрет им слезы и принесет смех. Он перестанет плакать, а вот смеяться будет постоянно. Да так, чтоб все дозорные и адмиралы вздрагивали. Луффи тихо сопит, прижимаясь к его, Эйса, плечу. А он же неожиданно для самого себя вдруг осознает, что и сам бы за им пошел. Пошел бы и стоял за этого плаксу грудью до самого конца. Эйсу кажется, что жизнью они сведены лишь в силу какой-то нелепой случайности – нелепой, глупой и необходимой всем – прям как Луффи. Эйс не знает, кого он успокаивает этими мечтами, вот только впервые за, кажется, целую жизнь дышать становится легко, и он почти уверен, что сегодня во сне наконец-то увидит море. А слезы в объятиях тихо сопящего, прижимающегося к нему брата, успокаивают и ноющее сердце, и беспокойную душу. На пути к великой мечте прольются океаны слез, но его смех спасет и исцелит весь мир. Эйс это точно знает.