После ночи раздумий

Все так буднично и просто. Будто нет никакой охоты, будто мирная жизнь. Они в укромном месте среди кустов, чуть возвышающихся над лесом. Ветерок игриво колышет их светлые волосы, говоря друзьям что все будет хорошо. Томо путешествовал с Казухой намного больше чем кто-либо, поэтому, думаю, они могут называться хотя бы друзьями. Но жаль, цель их путешествий были разные. Пути самураев разошлись. Осталось лишь странное ощущение, словно все это было… иллюзией? красивый сном? После указа Сакоку времена прозвали темными, поэтому весть о дворцовой дуэли настигла даже Казуху. «Что за смертник! Сражаться с самим Сегуном!» — болтали зеваки. Самурай помчался в Тэнсюкаку. Он знал: в такое время дуэли проводились только насмерть. Но он не успел. Прямо на его глазах бой был окончен. Осколки знакомой катаны полетели в сторону, а молния со зловещим громом поразила силуэт в красных одеждах. Тот самый смертник, друг. Казуха будто почувствовал это электричество на своем теле; оно проходило по каждому нерву, сковывало движения, но взгляд упрямо не мог оторваться от Томо. В сторону теперешнего ронина полетел глаз бога, из которого будто ушла вся прежняя жизнь. Теперь это просто бесполезная и бледная побрякушка. Сквозь дрожь и отчаяние он протянул руку. Едва ли пальцы коснулись оболочки, как глаза резко открываются. — Томо…- еле слышно молвит Казуха вглядываясь в наставшую тьму перед собой. Все тело дрожит словно при лихорадке. Единственные, почти не заметные пятна лунного света на потолке стали размываться. Из-за слез. Пелена соленых капель заслонила взгляд, заставляя видеть лишь силуэт самурая в красных одеждах. Казуха снова в Тэнскаку, окончание дуэли. Он нервно ежится, когда в очередной раз представляет молнию. Все, чего сейчас хочется — это оказаться в месте, где его не найдет никто и никогда. Там, где он сможет перестать паниковать. И ведь каждый день что то так или иначе напоминало о Томо: беззлобный смех, длинное красное хаори, встреченное на улице или та же катана, которая была у Казухи еще с их первой встречи. И, возможно, именно поэтому Казухе часто снятся кошмары. Многие люди считают его сдержанным, но в душе он боится. Боится, ведь что то дорогое вновь может покинуть его, и самурай опять будет уничтожать свою душу там, где его не найдут. Пока он прибывает в своих мыслях, кто-то касается его плеча. Конечно, Казуха резко дергается и сжимается еще сильнее. Он не понимает где вообще находится и что происходит, какой сейчас день и какие люди его окружают. Сейчас он не властен над ситуацией и боится всего. Его уже настойчивей пихают в плечо. — Казуха? — раздается за спиной. Этот голос был намного громче стука сердца, но он был так знаком и так заботлив, что заставил немного расслабиться. Хотя легкая дрожь не прекращалась. — Казуха? — вторит тот же голос. — Что с тобой? Боже, я же беспокоюсь. Боязливо Казуха поворачивает голову к человеку за спиной. Он замечает необычайно знакомые черты лица в лунном свете. Скарамучча. Смутно вспоминаются вечера которые они проводили вместе. Самурай даже позволяет себе расслабиться, блуждая взглядом по его лицу: оно спокойное и расслабленное, ни капли не сонное. Но увидев слезы Скарамучча мрачнеет. Его рука тянется обхватить заплаканное, но вечно красивое лицо. А Казуха зажмуривается, но не отстраняется, дает прикоснуться к своей щеке. Хоть и боится, но помнит, что они вместе пережили. Казуха утыкается носом в ладонь. Предвестник долго не решается заговорить. Он выдерживает долгую паузу только ради Казухи, чтобы тот осознал реальность. Скарамучча выжидает назло своим принципам: будь тут любой другой человек, он бы и не стал заикаться о слове «нежность». Казуха крепко держится за ладонь на своей щеке, как за последнее спасение. Вот всхлипы становятся все тише и реже. И когда он поднял на Скарамуччу свой красный, но по детски доверяющий взгляд, предвестник не удержался от нервного вздоха. — Казу, ты можешь сказать что случилось? — самурай опустил взгляд и со своим привычным лицом, разве что немного заплаканным, говорит: — Томо… — Ох, снова кошмар? — Казуха покорно кивает, смотря опустошенным взглядом в скомканное одеяло. Скарамучча обречённо вздыхает. Да, он не впервый раз видит Казуху в таком состоянии. Уже множество раз самурай не смог остаться стойким перед лицом ночных кошмаров. Предвестник раскрывает свои руки так, чтобы Казуха мог забраться к нему в объятья. Тот неуверенно смотрит то на руки, то в его глаза, то на появившуюся грустную улыбку. И все же он двигается ближе и прижимается к его груди. — Мне страшно. — говорит Казуха и проходится дрожащими пальцами по спине. Он готов расплакаться вновь, а его сердцебиение дошло даже до ушей Скарамуччи. Все тело самурая напряглось, будто в агонии. Почему то, в объятьях сдерживать эмоции намного труднее. — Я схожу с ума, я просто схожу с ума понимаешь? — бормочет он сквозь слезы, что речь становится еле разборчивой. — Ты навязываешь это, — в ответ ему ворочат головой. Насколько ценной могла быть та дружба, и насколько страшной потеря, чтобы даже дух самурая отступал перед ними? Казуха теперь как потерявшийся и напуганный ребенок. Ему нужна помощь. — Ты помнишь, кто подарил мне сердце, Казуха? В комнате стало заметно тише. Его разум должна была застелить пелена отчаяния, но он думал, думал. Потом Казуха безразличным тоном произнес: — Фатуи. — Дурак, — по-доброму усмехнулся Скарамучча. — Ты, ты заставил мое сердце биться по настоящему, не помнишь? Казуха впервые за эту ночь улыбнулся, еле видно, но все же. Глаза Скарамуччи сверкали гордостью, а сквозь нее проглядывала сонливая усталость. Светлые брови на бледном лице сложились домиком, а улыбчивые уголки губ выражали некую надежду. Долг по устранению последствий от очередного кошмара выполнен. Теперь можно наконец уснуть после половины ночи, проведенной в раздумьях. — Я рядом, Казуха, — напоследок шепчет Скарамучча. — Спасибо…