Воссоединение

За окном ветер и дождь — редкая для Облачных Глубин весенняя гроза. Звучание Лебин сейчас больше напоминает трели дицзы Вэй Усяня: резкое и пронзительное, оно царапает слух, привыкший к более мелодичным напевам. В такой вечер обязательно должно что-то случиться, Лань Сичэнь чувствует это телом и разумом: словно невидимое натяжение нитей, держащих мир. Чувствовал с самого утра и позже, пока входил в горячую воду только что наполненной бочки, — слуги были рады, когда он попросил об этом, он уже давно мылся в холодной, не замечая, когда она успевает остыть, — пока расчесывал мокрые после купания волосы. Принесенный ему вечерний рис уносят нетронутым. Они приходят ночью, скорее в час быка, чем в час крысы. В проникающую с улицы дождливую прохладу вплетается могильная сырость, и Лань Сичэнь идет открывать, не дожидаясь стука, не спрашивая, кто ждет за дверью. В это время их никто не побеспокоит, а ведущие к порогу грязные следы к утру смоет вода. — Я рад, что вы наконец помирились, — говорит он, прежде чем рот накрывают холодные губы. Поцелуи А-Яо отдают мокрой землей и тленом, но это не имеет никакого значения. Сильные руки Минцзюэ обнимают сзади, прижимают к широкой груди, и в его объятиях так же хорошо и надежно, как раньше. Он не боится своих братьев, — те не сделают ему ничего плохого. Он ведет их обоих глубже в комнаты, к постели. Там темно, но так даже лучше: Лань Сичэню тяжело видеть их неживые взгляды и увечья, которые они нанесли друг другу. Раздевают они его слаженно, неторопливо. Чуть менее ловкие, чем при жизни, руки раздвигают одежду, гладят обнажившуюся грудь. Твердые пальцы Минцзюэ сжимают соски, и спину выгибает приятной судорогой. Теперь А-Яо прижимается сзади, прохладная ладонь опускается ниже, ласкает откровеннее, как когда-то раньше — пару раз, не больше, во время его коротких приездов. Тогда они оба согласились, что это нормально, нет ничего недостойного в том, чтобы помочь друг другу. Теперь Минцзюэ тоже с ними, и так гораздо лучше. На постели достаточно места: особенно, когда голова лежит на коленях А-Яо, а Минцзюэ устроился в изножье. Они молчат, но их прикосновения понятны без слов. Лань Сичэнь раздвигает ноги, подпуская Минцзюэ ближе, чуть приподнимается навстречу А-Яо, отвечая на поцелуй. Его волосы накрывают их обоих тяжелым занавесом, но даже ничего не видя, Лань Сичэнь знает, что происходит рядом, судит по тому, как прогибается кровать под чужим весом. Они не доходили до этого раньше, хотя Лань Сичэнь не был против. Просто не сложилось. Он вздрагивает от прикосновения пальцев между ягодиц, но почти сразу приподнимает бедра, впуская в себя. Их холод смешивается с его внутренним жаром, расходится по телу с каждым новым рывком — глубоко, до упора. Все идет правильно, именно так, как должно, и Лань Сичэнь расслабляется, хочет того, что будет дальше. Старший брат одарен не меньше, чем он сам, и, когда пальцы сменяются твердой плотью, проникающей внутрь медленно и осторожно, Лань Сичэнь старается не морщиться, чтобы он не прекратил. Но и это проходит, становится легче, свободнее. Как будто наконец проснулся, стряхнул с себя тяжелый кошмар, в котором жил весь последний год. Он прижимает ладонь к животу, и через живую истончившуюся плоть чувствует движение глубоко внутри — кажется, еще немного, и дотянется до золотого ядра, пульсирующего жарко и беспокойно. — Подожди. Подожди немного, — просит он. И толчки сразу прекращаются, остается только ощущение приятной заполненности. Опираясь на локоть, Лань Сичэнь приподнимается, пытаясь оглянуться. Внутри вдруг становится пусто, а потом Минцзюэ осторожно подхватывает его, помогает перевернуться, привстать на колени. Лань Сичэнь раздвигает отсыревшие, пропахшие землей одежды А-Яо, касается губами окрепшей плоти, как будто собираясь играть на флейте, — но не останавливается, вбирает глубже, с удовольствием прислушиваясь к тихому потрясенному возгласу. И сам прерывисто вздыхает, когда член снова входит в него сзади. Минцзюэ крепко сжимает пальцами его бедра, удерживая на месте, пока берет быстро, сильно; А-Яо ласково перебирает его волосы, не торопя и не мешая, пока он ласкает его языком и губами. Они очень разные, его братья, Лань Сичэнь наполнен ими обоими до предела, чувствует внутри и снаружи. Он объединяет их, как и при жизни, — просто теперь связывает не только души, но и тела. И знает, что им так же хорошо, как и ему самому. Изливающееся в него мертвое семя холодное и горькое, но Лань Сичэнь рад принять его. Он дрожит, колени разъезжаются — ослабшее за время затвора тело устает слишком легко, мерзнет даже после соития, — но заботливые руки подхватывают его, опускают на постель. Они продолжают трогать и ласкать — и от их легких касаний как будто становится теплее. — Мы вернулись к тебе, брат, — голос Минцзюэ звучит неуверенно, словно он молчал так долго, что отвык разговаривать, и ему нужно время, чтобы привыкнуть заново. — Теперь мы всегда будем вместе, — голос А-Яо звучит сипло: возможно, из-за свернутой шеи. — Да, — соглашается Лань Сичэнь, обнимая их. И больше не чувствует себя одиноким.