Тебе понравится

Привезенная Вэй Усянем курильница выглядит откровенно безобразно. — Только ты мог обратить внимание на такое уродство. — Цзян Чэн фыркает, глядя, как тот, не переставая говорить, устраивает ее на невысоком столике возле кровати и наполняет травами, которые тоже притащил с собой. — На самом деле, можно любые, какие нравятся. Это не влияет на сны. Вообще не знаю, как она работает, еще не разобрался. А? — Вэй Усянь наконец поднимает голову, смотрит сначала на него, потом снова на глиняное чудище, слепленное из нескольких зверей и больного воображения ее создателя, и усмехается. — А что тебе не нравится? Довольно забавная вещица. — И ты позволил ему притащить это в свою спальню? Я был лучшего мнения о вкусе адептов Гусу Лань. — Сидящий чуть в стороне Лань Ванцзи равнодушно пожимает плечами. — А теперь она стоит у тебя в спальне! — Вэй Усянь явно веселится. — На одну ночь и только для проверки. — Не волнуйся, тебе понравится. — Он наконец зажигает курильницу и отряхивает руки. — Все. Теперь раздевайся и ложись. И сам, вскочив на ноги, тут же начинает стягивать с плеч накидку. — Зачем? Ты говорил, что все будет происходить во сне. — Конечно. Но ты же не будешь ложиться в постель одетым? Звучит логично. Тем более, что Лань Ванцзи уже тоже поднялся со стула и теперь аккуратно складывает на него вещи. Цзян Чэн и сам не понимает, зачем во все это ввязался. И в этот раз даже не сказать, чтобы поддался на уговоры Вэй Усяня, наоборот, сам попросил привезти эту уродливую курильницу, собирается довериться сомнительному артефакту. Но, по словам Вэй Усяня, они с Лань Ванцзи пользовались ей уже много раз и ничего страшного не случилось. Но они и раньше не всегда вели себя разумно, и, видимо, теперь Цзян Чэн дуреет вместе с ними. — Все будет хорошо. Не удивляйся, если окажешься там один, она не всегда одновременно переносит. — Несмотря на свои слова, Вэй Усянь обнимает его, прижимаясь плотнее, как будто надеется, что так шансов оказаться в одном сне больше. — Даже интересно, что ты увидишь. Наверное, он говорит что-то еще, но Цзян Чэн уже не слышит: дремота накатывает слишком быстро и так же торопливо отступает. Оглядываясь вокруг, Цзян Чэн больше не чувствует себя сонным, но теперь он одет и находится не в спальне, значит, это уже сон, который обещал ему Вэй Усянь. Действительно, артефакт занимательный. Место кажется знакомым, но ему требуется еще немного времени и несколько шагов по тропинке, чтобы вспомнить: один из небольших рыбацких причалов возле Пристани Лотоса — такой, какой она была во времена его детства. Их с Вэй Усянем детства, понимает он, услышав в стороне за камышами плеск воды и знакомое: — Цзян Чэн! Ну подожди, я до тебя еще доберусь! Странно, какой у Вэй Усяня был голос, он тоже успел забыть. Резкий, пока что по-мальчишески звонкий, но потом, после его возвращения с Луаньцзана зазвучит низко, тягуче, как будто угрожающе — и все равно без той ланьлинской напевности, характерной для более высокого тембра его теперешнего тела. Но все это будет еще нескоро. А здесь, во сне, и у Вэй Усяня, и у Цзян Чэна в жизни все просто и хорошо. И родители еще живы… На миг возникает желание пройти по тропе дальше, до ворот, зайти в дом, каким он был раньше, и увидеть обоих. Но вряд ли курильница покажет их, раз принесла его именно сюда, к берегу озера. Цзян Чэн осторожно, чтобы не зашуршала трава или не хрустнула случайная ветка, подходит ближе, раздвигает камыши, не обращая внимания, что сапоги пачкает прибрежный вязкий ил. Это действительно они, какими были в то лето перед отъездом на учебу в Облачные Глубины, Цзян Чэн хорошо помнит это время. На миг кажется, что и этот день помнит: Вэй Усянь тогда все-таки уговорил сбежать с тренировки и пойти купаться в это отдаленное место — слишком уж солнечный и яркий был день. Цзян Чэн задумчиво смотрит, как они гоняются друг за другом, переругиваясь и смеясь, как Вэй Усянь наконец догоняет: тогда он уже научился плавать настолько хорошо, что ему это не составляло труда, хотя поначалу всегда отставал. Цзян Чэн знает, какие у Вэй Усяня цепкие руки, и когда они ложатся на голые плечи того, другого Цзян Чэна, почти чувствует их хватку на себе. А потом, не переставая смеяться, Вэй Усянь прижимается вплотную и целует, только тогда наконец умолкая. А он сам отвечает ему — так, будто делает это далеко не первый раз, словно что-то совершенно естественное. Ничего подобного они тогда не делали. Даже не думали. — Вот мелкие засранцы! — тихо говорит Цзян Чэн. И все еще улыбаясь, оказывается в совсем другом месте. Словно пытаясь доказать свою полезность и уместить в сон побольше, курильница переносит его дальше. Облачные Глубины, их он узнает сразу. Другое место и время, но он снова слышит голос Вэй Усяня и подходит к приоткрытой двери, из-за которой он доносится. — Может, скажешь, в чем мы виноваты? Они оба здесь: Вэй Усянь и Цзян Чэн, только теперь в белых одеждах приглашенных учеников Гусу Лань. А еще с ними Лань Ванцзи — тоже еще совсем юный, но как будто даже более суровый, чем теперешний взрослый. — Непристойное поведение в облачных глубинах. Распитие вина. Прогулки после отбоя. — В прошлый раз ты меня за это потащил в библиотеку! — То наказание не подействовало. Цзян Чэн не знает, что там за наказание, но, судя по тому, как возмущен Вэй Усянь и как плотно сжал губы покрасневший пятнами младший Цзян Чэн, что-то более внушительное чем ферулы. — Я отказываюсь! Это унизительно, и на вашей стене правил ни о чем таком не написано! — Тогда мне придется позвать на помощь адептов, и наказание пройдет во дворе перед храмом предков, на виду у всех. Вэй Усянь замолкает, смотрит на него недоверчиво. — Ты ведь этого не сделаешь? — Сделаю. Выбирай. Цзян Чэн невольно ежится от холодного тона этого как будто незнакомого Лань Ванцзи и верит его словам. Вэй Усяня, видимо, что-то в выражении его лица тоже убеждает в том, что он серьезен. — Ладно. Лань Ванцзи кивает, как будто и не ожидал другого ответа. — Тогда готовься к наказанию. — Он показывает на низкий столик в центре комнаты, и Вэй Усянь неуверенно подходит к нему, переминается с ноги на ногу. Потом, словно решив закончить с этим быстрее, одним движением опускается на колени, подобрав полы одежды, торопливо сдергивает штаны. Не веря своим глазам, Цзян Чэн смотрит, как Лань Ванцзи отходит к вазе с прутьями. Надо же, даже не заметил ее сразу. Такие наказания действительно нигде не упоминаются, в Гусу Лань вообще не принято обнажаться для порки, а значит, происходящее здесь имеет еще меньше смысла, чем увиденное на озере. Вэй Усянь не объяснял, какие сны показывает курильница, только уверял, что ему понравится, именно потому Цзян Чэн решил, что увидит воплощение своих желаний и фантазий. Видимо, он ошибся: он никогда не хотел перегнуть Вэй Усяня через низкий стол и всыпать ему по голому заду, — даже взрослому, которому бы не повредило, — не представлял его ожидающим порки. Возможно, стоило бы: ему нравится то, что он видит. Наказание еще даже не началось, но Вэй Усянь беспокойно возится, пытаясь оглянуться и посмотреть, что происходит позади него. От прохладного воздуха светлая кожа ягодиц успевает покрыться мурашками. Лань Ванцзи наконец возвращается, и прут в его руке скорее похож на тонкую трость, чем на розгу. — Держи его, — говорит он Цзян Чэну, и Вэй Усянь тут же возмущенно приподнимается. — Эй! Почему меня ты собираешься пороть, а ему предлагаешь только держать? — Твоя вина значительнее. — Везде сплошная несправедливость! — Вэй Усянь вздыхает как можно удрученнее, но, кажется, уже смирился с предстоящим наказанием. Руки того Цзян Чэна ложатся ему на плечи, прижимают к столу. Цзян Чэн не особо приглядывается к младшему себе, но не удивлен тем, что тот не спорит: какой смысл тоже получать по заднице, если пороть собираются только одного Вэй Усяня? К тому же, видимо, курильница все-таки не безнадежна и учитывает хотя бы какие-то из его пожеланий: смотреть, как секут его самого, Цзян Чэн точно не горит желанием. — Тридцать, — объявляет Лань Ванцзи и, глядя на Цзян Чэна, приказывает: — Считай. Вэй Усянь издает еще один горестный возглас, но на этот раз не поднимается с места, только едва заметно вздрагивает, когда воздух свистит под опускающимся прутом. — Один, — произносит Цзян Чэн из сна. Он нервно облизывает пересохшие губы, и Цзян Чэн повторяет его движение, когда на гладкой коже вспухает первый рубец. — Два. Пороть здешний Лань Ванцзи умеет, Цзян Чэн видит, как уверенно он заносит розгу, как ровно ложатся полосы, поэтому, когда очередной удар приходится ниже, почти по бедрам, Цзян Чэн не сомневается в том, что сделал он это специально: там чувствительнее. Вэй Усянь стонет жалобно и протяжно, дергается, и удерживающий его Цзян Чэн крепче сжимает пальцы, прежде чем продолжить отсчет. Цзян Чэн никогда не хотел, чтобы Вэй Усяня наказывали так сурово, не засматривался на него, пока они были в Облачных Глубинах. Но все вместе: холодный и отстраненный Лань Ванцзи с прутом в руках, склонившийся над столом Вэй Усянь с оголенным задом и удерживающий его Цзян Чэн, — неожиданно возбуждает. В первый миг бледные рубцы быстро наливаются густой краснотой, и в голову невольно лезут мысли о том, как хорошо было бы их коснуться, ощутить горячую неровную кожу под пальцами. Наказание болезненное, а Вэй Усянь редко считает нужным сдерживаться: вскрикивает и ерзает так, что тому Цзян Чэну приходится напрягаться, чтобы удержать его на месте; ведет себя совершенно недостойно. Но прут все равно каждый раз находит вихляющий зад. Цзян Чэн бы посочувствовал, несмотря на приятный жар в паху, если бы не видел, как крепко стоит член Вэй Усяня, приподнимая тонкий белый шелк ланьских одежд. Мелкий извращенец. Два извращенца: достаточно одного взгляда на слишком сосредоточенное и как будто немного виноватое выражение лица его младшей копии, чтобы понять, насколько тому нравится это зрелище. Удивительно, что Лань Ванцзи не замечает. Он ненадолго останавливается, когда от очередного удара Вэй Усянь дергается слишком сильно и полы накидки сползают, накрывая зад, молча смотрит на тут же сбившегося со счета Цзян Чэна, пока тот наконец не догадывается подобрать одежду повыше, а потом продолжает пороть так же размеренно и неторопливо. Не возражает он, и когда, приподнявшись, Вэй Усянь хватается за руки Цзян Чэна, почти повиснув на нем, но следующий удар приходится поверх оставленного раньше рубца, вырывая у него отчаянный крик. Теперь Вэй Усянь цепляется за Цзян Чэна, словно за надежную опору, пальцы комкают рукава, всхлипы не утихают даже между ударами. Мысль о том, чтобы запустить руку в штаны и наконец уделить внимание собственному члену, становится все более заманчивой. — Что-то интересное? — спрашивает за спиной тот самый низкий тягучий голос, который вспоминал недавно, и Цзян Чэн едва сдерживается, чтобы не выругаться от неожиданности. То, как Вэй Усянь выглядел раньше, он помнил всегда, даже за прошедшие годы не смог забыть, и сейчас он именно такой: черные одежды, острые черты лица, беспорядочно рассыпавшиеся по плечам волосы. И широкая нахальная улыбка. — Ты чего подкрадываешься! — шепчет Цзян Чэн сердито, но Вэй Усянь только пожимает плечами. — Они все равно нас не слышат и не видят. Дай посмотреть, что делают. — Дверной проем достаточно большой, чтобы места хватило им обоим, но Вэй Усянь все равно наваливается на него, высовываясь дальше. Сейчас он выше и тяжелее, но это тоже навевает воспоминания о нем прежнем. — Ого! Да ты у нас тот еще извращенец, оказывается! И совсем меня не жалеешь. — Не я. — Щеки заливает предательским жаром. — Тебя там Лань Ванцзи порет, вообще-то. — В Облачных Глубинах не приняты подобные наказания. — У стоявшего рядом с Вэй Усянем Лань Ванцзи тоже покраснели уши, хотя ему-то с чего смущаться? Вэй Усянь кивает и добавляет, наставляя на Цзян Чэна палец. — А сон твой! Как сговорились. — Это все твоя курильница! — Ага, она! — Вэй Усянь смеется громко и весело, и Цзян Чэн непроизвольно дергается и оглядывается на дверь: не услышали ли. — Не волнуйся, говорю же, они нас не замечают. И не дуйся. Лань Чжаню вообще снилось, что он меня насилует в библиотеке. — Он осуждающе качает головой. — С кем я живу! Цзян Чэн и хотел бы поспорить, но прямо сейчас на их глазах Лань Ванцзи сечет Вэй Усяня до кровавых рубцов, так что возразить ему нечего. Настоящий Лань Ванцзи молчит и краснеет ушами, видимо, ему тоже есть что вспомнить. Интересные у него фантазии, оказывается. Библиотека-то понятно, но все остальное… Дразнить их Вэй Усяню надоедает быстро, да и выглядит он все равно слишком довольным, чтобы осуждение показалось убедительным. — Ладно, давайте смотреть дальше. Цзян Чэн не знает, сколько они пропустили, но рубцов на заднице Вэй Усяня заметно прибавилось, руки Цзян Чэна уже не столько придерживают его, сколько обнимают, иногда опускаясь ниже и оглаживая обнажившуюся поясницу. На последних ударах Вэй Усянь выгибается так, что, кажется, сломается, а когда Лань Ванцзи отходит, вздыхает чуть ли не горестнее, чем в начале. Он опускается на стол, прижимаясь к нему щекой, напрягается и тяжело дышит от так и не нашедшего выхода возбуждения. Глядя на слегка рассеянный взгляд младшего себя, Цзян Чэн готов поклясться, что тот успел достигнуть пика, просто под одеждой не видно. Ну, ничего, сейчас Лань Ванцзи их отпустит, и этот Вэй Усянь еще наверстает, а младший Цзян Чэн наверняка будет не против ему в этом помочь. Но Лань Ванцзи возвращается к столу с большой лакированной шкатулкой, протягивает поднявшемуся на ноги Цзян Чэну вместе с извлеченным из рукава небольшим сосудом. — Вторая часть наказания. Введи жезлы усмирения в его медные врата, по очереди от меньшего до самого большого. От двери до стола не так далеко, Цзян Чэн отчетливо видит содержимое открытой шкатулки, пусть и не совсем верит своим глазам. Теперь он хорошо понимает, почему младшие они с самого начала выглядели настолько смущенными: ладно, порка, но жезлы — это уже что-то совсем непристойное. И еще меньше напоминают наказание. Первый нефритовый стержень совсем тонкий, не толще и не длиннее пальца. Смазанный маслом, он легко входит в тело, и Вэй Усянь, уже распаленный всем предыдущим, стонет с облегчением, сжимается, будто надеясь удержать его в себе подольше. С тем, чтобы принять второй, у него тоже не возникает сложностей. Другой Вэй Усянь, стоящий рядом, удивленно присвистывает. — А этих, как их, жезлов усмирения, у вас в Облачных Глубинах тоже нет? — Нет. — Лань Ванцзи теперь старается не смотреть на них и, кажется, чувствует себя неловко от того, что обучение в его клане вызывает у бывших воспитанников такие сны. — А вот это зря, большое упущение. Как думаешь, вон тот огромный влезет? Я же тогда был совсем невинным, еще ни с кем не играл в тучку и дождик! — Да конечно! — Цзян Чэн оглядывается на него, но, кажется, тот не испытывает ни малейшего смущения от того, что они все вместе смотрят, как его трахают каменными членами. — Ты, может, и был невинным, а вот он точно нет! — Слишком уж тот Вэй Усянь охотно подставляет выпоротый зад под нефритовые жезлы, пытается насадиться резче, продлить ощущение заполненности. Глядя на скользкий белый камень, растягивающий плоть, погружающийся все глубже, Цзян Чэн чувствует, как возвращается возбуждение, которому помешало появление этих двоих. — И, кстати, смотри, ему понравилось, что его выпороли. Не хочешь тоже попробовать? — Даже во сне Цзыдянь с ним, и он демонстративно крутит его на пальце, больше чтобы подразнить, чем предлагая всерьез: все равно же не согласится, это он уже и без того понял. — Не хочу! — полностью оправдывает его ожидания Вэй Усянь. Но все-таки как будто над чем-то задумывается. Последний жезл усмирения толстый и длинный, выточенный будто по мерке, снятой с члена Лань Ванцзи. Он входит с трудом, и тот Вэй Усянь шире расставляет колени, сильнее прогибается в пояснице. Теперь ни он сам, ни Цзян Чэн не торопятся; уже покрасневшая, натертая прошлыми проникновениями плоть растягивается сильнее, — но впускает, пока жезл не оказывается внутри полностью. А спустя пару мгновений, за которые Цзян Чэн успевает тяжело сглотнуть и остановить собственную руку, непроизвольно протянувшуюся к паху, жезл так же медленно начинает движение обратно. В нем остается еще не меньше половины, когда Вэй Усянь наконец изливается, пачкая семенем белые одежды, — не помогая себе рукой, с громким бесстыдным стоном. Нефритовый жезл наконец выходит из его тела, и он обмякает на столе, выглядит скорее полностью удовлетворенным, чем наказанным. Лань Ванцзи не позволяет им остаться в комнате надолго: приказывает тому Цзян Чэну очистить использованные нефритовые жезлы, а Вэй Усяню — привести себя в порядок, и едва они заканчивают с этим, отправляет в их комнату. Цзян Чэн провожает их взглядом, отмечая неуверенную походку Вэй Усяня и небольшое влажное пятно на одеждах того Цзян Чэна — то ли от масла, то ли от просочившегося все-таки семени. Лань Ванцзи уходит почти сразу после них. Судя по отчаянно красным ушам, наказание оставило его не настолько равнодушным, как он пытался казаться. Не удержавшись, Цзян Чэн фыркает от смеха, но, похоже, их здесь действительно не видят и не слышат. Он собирается предложить пойти дальше, но прежде, чем успевает что-нибудь сказать, Вэй Усянь проскальзывает мимо него в комнату, оглядывается по-хозяйски, и сразу тянется к шкатулке с жезлами. Кто бы сомневался. — Ты у нас опытный, думаю, можно начать сразу с третьего, — говорит он вдруг, глядя на Цзян Чэна, и тот понимает, что на этот раз обычное желание Вэй Усяня засунуть в себя что-то странное оказалось слабее желания засунуть что-нибудь в другого. После того, что они видели, возбужденному телу требуется продолжение. И, пожалуй, Цзян Чэн не против того, что предлагает Вэй Усянь. — Сначала порка, — объявляет Лань Ванцзи за его спиной, и Цзян Чэн оглядывается. Тот уже добрался до вазы и теперь перебирает прутья. — Что? — Ты же именно так представляешь себе наказания в Облачных Глубинах. — Лань Ванцзи смотрит так же спокойно, как обычно, но Цзян Чэн уверен, что он издевается. Предложение возмутительное, и все-таки что-то внутри отзывается на него щекотным жаром, подозрительно похожим на предвкушение. — Я остановлюсь, если тебе не понравится. Но тебе понравится. И Цзян Чэн наконец решается. Он не дожидается, пока Лань Ванцзи скажет, что делать: сам знает получше него и как надо, и как он хочет. И не особо торопится, чтобы не показалось, будто он ждет или, наоборот, волнуется: опускается на колени у стола, уверенно забирается руками под одежду. Они оба за ним наблюдают, он чувствует, и их внимание ему приятно. Здесь и правда прохладно, со спущенными штанами это заметнее; стол и вовсе кажется ледяным, когда он касается ладонями его гладкой поверхности. Пусть и не собирался, он все-таки оглядывается на Лань Ванцзи. С розгой в руках тот выглядит даже лучше, чем его младшая версия. А если смотреть на него снизу вверх, полулежа на столе с голым задом, зрелище и вовсе неотразимое. — Тебе идет, — сообщает ему Цзян Чэн и без того очевидное. — Ему все идет, — тут же отзывается Вэй Усянь, тянет за рукав, и Цзян Чэн поворачивается к нему. Шкатулку с жезлами усмирения он пока оставил в покое, устроился напротив у стола. — Я тоже хочу тебя держать. — Ни к чему. Я не собираюсь вырываться. — Так оно разве для этого? — Он проводит ладонями по плечам, и от прикосновений расходится тепло. Его руки ощущаются иначе, и сам он в чем-то тот же, но одновременно — совсем другой. Цзян Чэн раньше не задумывался, что было бы, если бы они стали настолько близки раньше, пока он был еще в своем теле. Сейчас у него есть возможность проверить, и он не собирается ее упускать. Он ловит Вэй Усяня за плечи, притягивает к себе, легко преодолевая короткое сопротивление, и целует — сравнивая, запоминая. И чувствует неожиданное удовлетворение, когда Вэй Усянь, как всегда, в ответ пытается забраться к нему в рот языком, привычно наклоняет голову, чтобы было удобнее. — Не очень-то ты похож на того, кого собираются наказывать, — смеется он, тяжело дыша и облизывая губы, когда Цзян Чэн наконец отпускает его, темные глаза блестят ярче от веселья и желания. Все-таки он красивый. Очень. Цзян Чэн не отказывает себе в том, чтобы снова поцеловать его, несмотря на то, что ягодиц уже мягко, словно примеряясь, касается розга. Он ожидает удара, короткой обжигающей боли, но ничего такого не происходит: прут только гладит и похлопывает, вызывая мурашки, тревожа и почти заставляя чувствовать нетерпение. — Ты там бьешь, или как? — выдыхает Цзян Чэн, снова неохотно отрываясь от Вэй Усяня. — Наказываю, — сообщает Лань Ванцзи. Кажется, что ровный голос звучит издалека. По заду прихлопывает чуть сильнее, хлестче — но все еще недостаточно, чтобы оставить даже слабый след. — О да, Лань Чжань знает толк в наказаниях, — смеется Вэй Усянь и удерживает Цзян Чэна, когда тот собирается возмущенно оглянуться. Спустя десяток таких хлопков, чувствуя, как от нетерпения зудит кожа, Цзян Чэн готов с ним согласиться. Лучше бы порол всерьез, чем так. От легких касаний розги не больно, но перевозбужденное тело становится чувствительнее, требует продолжения. Кажется, он уже по-настоящему хочет, чтобы его выпороли. И когда Лань Ванцзи впервые бьет нормально — не сильно, просто достаточно, чтобы почувствовать удар, — Цзян Чэн понимает, как близок был к тому, чтобы начать просить его об этом, словно об удовлетворении после слишком долгой ласки. Лань Ванцзи размеренно порет его вполсилы, и жгучие полосы отзываются жаркой напряженной тяжестью в паху, яркими вспышками в голове, подталкивая все ближе к краю. Цзян Чэн едва сдерживается, чтобы не кричать от того, как ему хорошо. Вэй Усянь наваливается на него, обжигающе-горячая ладонь давит между лопаток, пока вторая гладит по пояснице, иногда чуть царапает короткими ногтями, и это только добавляет остроты его удовольствию. — А еще говорил, тот другой я слишком ерзает, — дразнит Вэй Усянь, но у Цзян Чэна уже нет сил даже обругать его как следует. Голые бедра щекочет прохладная ткань, когда Лань Ванцзи присаживается позади него, твердая ладонь обхватывает член, а крепкий хлопок по заду заставляет непроизвольно толкнуться бедрами вперед, вжимаясь в нее плотнее. Шлепает он сильнее, чем порол, с размаху опускает тяжелую руку то на одну, то на другую ягодицу, задерживает ненадолго, растирая, чтобы боль и жар глубже вошли в тело. Цзян Чэн хочет, чтобы он продолжал, не останавливался, — но его самого хватает ненадолго, уже на пятом шлепке он глухо стонет, комкая рукава Вэй Усяня, заливая семенем кулак и, он надеется, безупречно чистую одежду Лань Ванцзи. А после, все еще лежа на столе, заводит руку за спину, ощупывая горячий зад с вспухшими рубцами. Ничего серьезного, в любом случае ему досталось гораздо слабее, чем тому другому Вэй Усяню, что лежал здесь до него. — Что, все еще не хочешь занять мое место? — предлагает он этому, потому что видит, что возбужден он ничуть не меньше, чем сам Цзян Чэн совсем недавно. — Мы еще с тобой не закончили. — Несмотря на явное нетерпение, он снова забирается в шкатулку с нефритовыми жезлами. — Так какой хочешь? Третий или с самого начала? — С начала, — встревает Лань Ванцзи, будто до сих пор заведует наказаниями в Облачных Глубинах и имеет право решать. — Ну раз Лань Чжань так говорит… — Теперь Вэй Усянь садится позади него, и Цзян Чэн настороженно прислушивается к тому, что он там делает. — А вообще выглядит неплохо. — Его пальцы щекотно ощупывают горящий зад, осторожно раздвигают ягодицы. В том, как он направляет в него первый из жезлов усмирения, надавливает, медленно растягивая мышцы, есть что-то от медицинской процедуры, — но никакое лечение не может быть таким возбуждающим. Цзян Чэн не задумывался, пока смотрел, но теперь понимает сразу: каменные жезлы холодные, ощущаются совсем не так, как живая плоть или пальцы. Даже к самому тонкому надо привыкнуть, приходится заставлять себя не зажиматься. А едва камень успевает согреться, как Вэй Усянь уже начинает тянуть его обратно. — Садись сюда, — говорит Цзян Чэн стоящему рядом Лань Ванцзи, похлопывая перед собой по столешнице, во время короткой передышки, пока самый маленький жезл уже не в нем, а следующий еще в нем не оказался. — Отблагодарю за «наказание». — А меня? — тут же отзывается Вэй Усянь. — А тебе и так там весело. — Ну да. — Между ягодиц снова вжимается холодное и скользкое, чуть потирает, словно чтобы согреться, и Цзян Чэн опускает голову, длинно выдыхает, стараясь не заорать от неожиданности. — Но такая благодарность лишней не бывает. Лань Ванцзи и правда садится, втиснувшись между ним и столом, и Цзян Чэн наваливается на его бедра, заставляя раздвинуть их шире, тянется к его одежде, убеждаясь, что не ошибся, и стоит там как надо. Еще бы не стояло. Цзян Чэн, несмотря на недавний сияющий пик, тоже чувствует, что успешно движется к новому, даже ощущение холодного каменного жезла внутри перестает казаться неприятным. Судя по его шевелению в глубине, Вэй Усянь растягивает его прямо им, на всю длину — то ли для следующих жезлов, то ли готовит для себя. Необычное для него терпение, видимо, ему и правда нравится то, что он сейчас делает. — А нефрит неплохо смотрится вот так, в красной от порки заднице, — сообщает вдруг Вэй Усянь, и Цзян Чэн рад, что еще не успел взять в рот член Лань Ванцзи, а то точно подавился бы. — Это вы в Облачных Глубинах хорошо придумали. — Мы такого не придумывали. — Взгляд Лань Ванцзи скользит то по Цзян Чэну, то дальше, к Вэй Усяню, словно он никак не может определиться, на ком ему задержаться, голос звучит уже не так ровно, как поначалу, и Цзян Чэн продолжает ласкать его еще старательнее, чтобы закрепить успех. — Я же говорил. — Да, а потом довольно умело высек Цзян Чэна. Это подозрительно. — Хочешь, он и тебе такое устроит? — снова дразнит Цзян Чэн. — А я ему охотно помогу. Жезл вдвигается до упора и сразу начинает идти обратно. Вэй Усянь молчит неожиданно долго, как будто обдумывает. Странно, но Цзян Чэн ловит себя на мысли, что ему действительно хочется выпороть Вэй Усяня: не больно, так чтобы он ерзал и стонал от затянувшегося возбуждения, как тот, наказание которого они видели сегодня, чтобы кричал от удовольствия, когда толстый нефритовый жезл будет медленно входить в него, раздвигая покрасневшие припухшие ягодицы. — Посмотрим. Может, и правда соглашусь. Если будете хорошо себя вести. Цзян Чэн не совсем понимает в чем тут дело: то, как Лань Ванцзи не столько порол, сколько ласкал прутом его зад, успокоило его непонятные страхи? Или разгорелось любопытство от вида себя самого, извивавшегося под безжалостно секущей розгой? В любом случае, его слова, произнесенные таким голосом, звучат слишком заманчиво, чтобы Цзян Чэн был против. И Лань Ванцзи не откажется. Его бедра уже нетерпеливо подрагивают под ладонями, и Цзян Чэн сдается, наконец обхватывает губами член, такой же твердый, но гораздо более теплый, чем очередной нефрит, таранящий его зад. Следующие жезлы толще и длиннее, но Вэй Усянь вводит их осторожно, не жалеет масла и, кажется, уже не особо следит за тем, чтобы вытащить сразу, а вместо этого, дав привыкнуть, двигает согревшимся гладким камнем еще некоторое время. Так гораздо лучше, и все-таки Цзян Чэн понимает, почему они считаются наказанием: вставляй их Вэй Усянь быстрее, и оно и правда было бы мучительно. Отвлекаясь от их поначалу не совсем приятного проникновения, Цзян Чэн не прекращает ласкать Лань Ванцзи языком и пальцами, трогать ладонью поджавшиеся яйца и, дотягиваясь дальше, коротко касаться сомкнутого отверстия. После того, сколько Лань Ванцзи ждал, у него нет ни шанса продержаться долго; Цзян Чэн оказывается готов к тому, как горячее горькое семя проливается в его рот, к на миг сбившемуся движению нефритового жезла внутри, от того, что Вэй Усянь видит и не может оставаться равнодушным. Цзян Чэн глотает все, напоследок проводит языком по опавшей чувствительной плоти и наконец добивается резкого вздоха, больше похожего на всхлип. Вот так. Немного отдышавшись, Цзян Чэн прислушивается к себе: внутри все растянуто и наполнено, возбуждение еще не стало нестерпимым, но он уже готов к продолжению и был бы совсем не против, если бы Вэй Усянь прекратил заниматься ерундой и вошел в него сам. — Тебе там как, еще не хочется присоединиться? — спрашивает он, когда жезл выходит и в нем снова становится пусто. — Подожди, сейчас будет самое интересное. — Заметив краем глаза движение, Цзян Чэн смотрит на шестой жезл усмирения и как-то сразу понимает, почему их так назвали. После того, как еще совсем недавно член Лань Ванцзи был у него перед глазами и во рту, он совершенно точно может сказать, что жезл все-таки больше. — Он не влезет, — сообщает он замершему в предвкушении Вэй Усяню. — Давай попробуем? Все равно же это сон, ты ничего не теряешь! — Его голос звучит слишком беззаботно, таким же он в детстве уговаривал пойти вместо тренировки воровать лотосы, заверяя, что им ничего за это не будет, а в юности — заказать еще несколько кувшинов вина, потому что оно же совсем слабое, никто даже не заметит, что они пили. Цзян Чэн давно уже привык не верить, когда он так говорит. — А тогда потом можешь меня выпороть. — И это уже довод. — Ты сам сказал. И ты это тоже слышал. — Он смотрит на Лань Ванцзи, и тот кивает. Он явно не против пожертвовать задницей Цзян Чэна ради такой возможности. Цзян Чэн вздыхает, снова опираясь на его бедра и прогибаясь сильнее. — Ладно, засовывай уже. То, что соглашаться не стоило, Цзян Чэн понимает довольно быстро: и когда холодное широкое навершие с трудом преодолевает уже и так почти не сопротивляющиеся после долгой подготовки мышцы, и когда слишком много времени уходит, чтобы он вошел хотя бы на треть. Но что-то ему мешает прекратить эту глупость. Видимо, то же самое, что не давало в детстве отказаться от тогдашних дурацких идей, даже когда весь прошлый опыт подсказывал, что ничем хорошим это не закончится. Вэй Усянь всегда плохо на него влиял. Вэй Усянь на всех окружающих влияет плохо. Лань Ванцзи ласково поглаживает его спину, иногда касается волос и, Цзян Чэн уверен, внимательно наблюдает за происходящим, потому что его член уже снова начинает заинтересованно приподниматься. Вэй Усянь добавляет еще масла, вздыхает и продолжает настойчиво засовывать в него этого монстра. — И ты еще называл того себя неопытным?! Да в него это влезло легче, чем в меня! Его так то ли каждый день наказывают, то ли не наказывают, но тоже каждый день! — Не завидуй. — Вэй Усянь шлепает его по заду, жезл входит еще чуть глубже. — Когда я все-таки доберусь до тебя, выпорю так, что неделю сидеть не сможешь, — хрипит Цзян Чэн в промежутках между короткими вздохами. — Потом, все потом. — Смех Вэй Усяня тоже звучит хрипло, прерывисто. Цзян Чэн уверен, что Вэй Усянь прекратил бы, если бы он потребовал. Но на самом деле это не настолько ужасно, пусть и распирает слишком сильно, страшно вздохнуть или пошевелиться. А еще Цзян Чэн хорошо понимает: это закончится скоро, и тогда он отыграется за все. Когда жезл вдруг останавливается, он не сразу верит, что тот весь в нем, а не застрял на полпути. Убеждает его только чуть удивленное хмыканье Лань Ванцзи и тянущее ощущение, когда движение начинается снова, но уже к выходу. В первый миг после того, как нефритовый жезл покидает его тело, он испытывает только облегчение. Спустя пару вдохов понимает, что срочно хочет почувствовать в себе хоть что-нибудь еще: возбуждение, пусть и слегка поутихшее, никуда не делось. — Ну все, готовь зад! — рычит Цзян Чэн, оглядываясь так резко, что Вэй Усянь роняет жезл усмирения, который до сих пор держит в руках. — Прямо сейчас?! — А чего ждать! Воспользовавшись растерянностью Вэй Усяня, он опрокидывает его на пол, втягивает в возню, как в детстве — только откровеннее, непристойнее, — распахивает одежду, сидя поверх его бедер и чувствуя, как упирается снизу твердая плоть. Несмотря на черное ханьфу, которое он носил уже после возвращения с Луаньцзан, на груди нет клейма, кожа гладкая и загорелая, как в более беззаботное время, когда они иногда целыми днями пропадали на озере. Цзян Чэн задумывается, исчезли ли шрамы со спины Лань Ванцзи и такой же, грубый и длинный, пусть и один, с его собственного тела, но не отвлекается на то, чтобы проверить. Со шрамами или без, они с Лань Ванцзи здесь остаются прежними, Вэй Усянь же — другое дело. Его хочется раздеть, осмотреть и ощупать со всех сторон, изучить заново. Цзян Чэн гладит его, чувствуя острые от возбуждения соски, крепкие мышцы пресса. — Ничего себе, — смеется тот. — Если бы я знал, что ты так заведешься, я бы еще давно привез тебе эту курильницу. Не обращая на него внимания, Цзян Чэн опускает ладонь до жестких волос, уходящих за пояс сползших штанов, и сдвигает их еще ниже. Цзян Чэн не помнит, видел ли он когда-нибудь Вэй Усяня полностью голым в юности. Наверняка, должен был, но, скорее всего, не присматривался, вот и не отложилось. А теперь разглядывает жадно, заинтересованно, и ему нравится. — В следующий раз, когда ты ее разожжешь, я сам тебя возьму, — сообщает он, глядя в ставшие как будто еще чернее из-за расширенных зрачков глаза. — Пока просто хочу видеть. У него внутри достаточно масла, хорошо растянуто жезлами — так будет проще и быстрее, чем готовить Вэй Усяня. Ни один из них сейчас этого не выдержит. Цзян Чэн все равно наливает еще немного масла на ладонь, проводит ею по члену Вэй Усяня и, сдвинувшись так, чтобы нависать над ним, начинает опускаться. — То пороть собирался, теперь брать. — Вэй Усянь качает головой, и разметавшиеся по полу волосы колышутся, уже не удерживаемые неизвестно когда потерявшейся лентой. Он выглядит довольным: едва понял, что ему ничего не грозит, сразу расслабился, потянулся трогать и обнимать в ответ. — А выпорю дома. — Чтобы я действительно потом сидеть не смог?! — возмущается Вэй Усянь, но придерживает его на себе, толкается бедрами вверх, вбиваясь сильнее. Ему нравится болтать даже в такие моменты, что в старом теле, что в новом. Сейчас, приближаясь к сияющему пику, первому за сегодняшний сон, он выглядит даже еще красивее, хотя, казалось бы, куда еще. — Только попробуй мне кончить раньше времени! — прикрикивает Цзян Чэн, и Вэй Усянь жалобно жмурится. — Да что же я могу сделать, когда ты такой? Видел бы ты себя сейчас. Он пытается замедлиться, рука, до этого лапавшая зад, перебирается на член, водит приятно и быстро, — но Цзян Чэн уже сейчас знает, что бесполезно: надолго его не хватит, удивительно, как до сих пор сдерживался. На плечи ложатся руки Лань Ванцзи, ласкают и гладят, забираясь под одежду. Они развязывают пояс и стягивают накидку и рубашку, отправляя туда же, где уже валяются штаны, которые Цзян Чэн скинул раньше, чтобы не мешали. По взгляду Вэй Усяня на его грудь, он понимает, что у него все-таки тоже нет шрама. Вэй Усянь выплескивается почти сразу, глядя на них обоих широко распахнутыми глазами, пока его семя заполняет нутро, но Цзян Чэну не на что жаловаться: ладони Лань Ванцзи, до этого свободно скользившие по телу, давят на спину, пригибая, вместо обмякшего члена внутрь входит крепкий. Цзян Чэн целует Вэй Усяня все время, пока Лань Ванцзи берет его сзади, глубоко и правильно. Он не понимает, когда курильница возвращает их обратно: кажется, только что сплетались втроем на полу домика в Облачных Глубинах, а вдруг под ним оказывается его собственная постель в Пристани Лотоса, пусть здесь его обнимают все те же руки. Уверен он только в том, что успел кончить второй раз — чувствуя, как в него изливается Лань Ванцзи. Тело кажется расслабленным и усталым, но ни влажности стекающего по ногам семени, ни ноющих ягодиц. Все-таки Вэй Усянь был прав: то, что происходит во сне, там и остается. Видимо, тоже не совсем понимая, что они уже не во сне, Вэй Усянь целует его снова — и Цзян Чэн не чувствует разницы, пусть прижавшееся к нему тело мельче, а уставившиеся на него после поцелуя глаза — светлее, частого у Цзиней золотистого оттенка. — И как? Тебе же понравилось! А ты не верил. То и дело во время сна, Цзян Чэн замечал, как Лань Ванцзи смотрит на того Вэй Усяня, и мучительно хотел спросить, каково ему: он же влюбился в него тогда еще, когда тот выглядел иначе. Имеет ли это до сих пор для него значение? Но тогда не успел, а теперь понимает, что и сам знает ответ на этот вопрос. Вэй Усянь всегда остается собой, как бы ни выглядел, они оба его любят. А курильница — просто интересное приключение, после которого не жаль вернуться домой. Но которое все равно потом еще не раз захочется повторить, в этом он уверен. — Да, понравилось. Но тебя я все равно потом выпорю. — А когда Вэй Усянь начинает жаловаться Лань Ванцзи на его злопамятность, делая вид, что собирается спрятаться за его спиной, добавляет: — Тебе тоже понравится.