Научиться не бежать

Министра убили! Гарри моргнул, заторможено перевёл взгляд в сторону. Министра… убили… Министерство… Клац.  Щелкнула нижняя челюсть, отваливаясь, когда магия перестала её поддерживать. Гарри непонимающе перевёл взгляд на череп, что до этого крутил в руках, спрятавшись от толпы рыжих в тени одного из шатров. … пало… Та-да-да-дам. Хрустнула черепная кость под пальцами, когда он сжал их слишком сильно, и сам не заметил как. Лорд!.. Грязными хлопьями осыпался череп, Гарри отряхнул ладони. Всего лишь вещественная иллюзия, а может и не всего лишь. Какая сейчас — теперь — разница. — Гарри! Надо бежать! — к нему подскочил Рон, сзади маячила Гермиона. Бежать… Опять бежать. Сколько он уже так мечется? И сколько ещё будет?.. До того, как сдаться на милость победителя — как было всегда до и после… Вокруг замерцал калейдоскоп аппарации, и он устало прикрыл глаза, расслабился. Бежать.

***

В Зимбабве жарко, постоянно жарко, и он совсем не понимает, что они здесь забыли. Зачем они здесь. Жара осушает, отупляет, совсем другая, не та, к которой он привык в детстве — и будто только его одного. Том мечется, что-то делает и делает, исследует — а он зачем здесь? В огне медленно сгорает очередное оставшееся без ответа письмо матери. Она зовёт его домой, напоминает о долге не наследника, но второго сына. Говорит, что соскучилась — и он соскучился. Вот только Том…

***

На площади Гриммо впечатляющая библиотека, а ещё лучше защита. Кровная, поколениями пестованная, тьмой перевитая — и светом кое-где, как издевкой и смертельной ловушкой для всех слишком самоуверенных. Здесь Гарри в безопасности, и Рон с Гермионой вместе с ним.  Было не просто их уговорить не бежать дальше, но всё же ему удалось. Как только демонстративно прожег гобелен в месте портрета Беллатрикс с Нарциссой — смысла в этом ноль, но почему-то Рон и Гермиона посчитали это важным и значимым. А Гарри просто хотел спокойствия. Как мало надо для счастья оказывается. Библиотека действительно хороша, и Гарри с радостью в неё зарывается. Однажды сломав себя из человека-действия в книжника уже обратно не склеить. Он читает и читает, вновь и вновь по старой привычке создаёт черепа и забывает от них избавиться — грязь от их самостоятельной дематериализации успешно убирает Кричер и Гарри не грозит в ней по уши зарасти. Не то чтобы это его волновало. Пророк они не выписывают, но Гарри всё равно в курсе всех новостей. Шрам печёт и чешется, так и хочется назвать кое-кого самоуверенным идиотом, но Гарри молчит. Молчит и только смотрит чужими глазами в чужой шкуре.  Когда он настолько привык молчать? Хмуриться, негодовать, но только качать головой, не делая ничего более? Когда?.. — Медальон — крестраж! — кричит Гермиона, победно хлопая в ладоши, а Гарри устало потирает висок. Затем улыбается, кивает, делает вид, что ему есть дело до самоубийственного плана Рона с Гермионой по добыче медальона.  Долорес Амбридж, значит. Ладно. Ладно.

***

В гостиной Слизерина всегда холодно и сыро — это закон. Легко исправить, да только никому и дела нет. Да и зачем — змеи должны быть изворотливыми, сами справляться с проблемами… Уж точно с такими банальными как холод и сырость в гостиной — для себя лично, не для всех. С приходом к власти Реддла этот закон нарушился и не понять, что дальше. Реддл так дорожит своим амплуа «хорошего», что делает комфортной жизни малышни походя, будто так и нужно. И только жмурится довольно на восхищённые взгляды. Реддл безжалостен и вроде-пока-не-безумен, но, но… Реддлу необходимо, чтобы им восхищались. Обожает, когда внутренний круг боится и трепещет, преклоняясь вместе с тем. А ещё он кусает до крови, сжимает до синяков, трахает с минимумом смазки и растяжки — называет это любовью. Но разве любовь может быть… такой?

***

Долорес была удивительно похожа на свою мать. Гарри заметил это ещё в школе, на пятом курсе, не мог не заметить. И первое время постоянно путался, всё хотел сказать: «Эмели», благо удавалось вовремя затыкаться. Или переводить речь в другое, что угодно, лишь бы не…  И всё же поразительно похожа. От отца она взяла только блондинистый окрас, но ведь и Эмели в юности любила наперекор матери выкрасить-выбелить волосы. Бунтарка — не комнатный цветок аристократии. Если только ядовитый. Невысокая, хрупкая, с кукольным личиком Долорес жёстко руководила своим отделом, и Гарри, ныне скрывающийся под Оборотным с личиной одного из её подчинённых, еле сдерживал нервный смех. На её шее действительно поблескивал медальон Слизеринов, да только Гарри видел то, что не видели Рон с Гермионой — искусную вязь заклинаний, полностью заблокировавшую «начинку». Был ли той начинкой крестраж было не понять, но… Есть ли разница? Гарри в последний раз скользит взглядом по лицу Долорес, а затем начинает свою партию. Всего лишь отвлечь внимание — не так уж и сложно. Тем более, когда у Долорес в крови поет их родовой дар, невзирая на любую разбавленную кровь. Стук кости о кость, ледяной сквозняк, скользнувший по ногам. Мимолётный привкус тлена — то ли был, то ли нет… Но этого достаточно, Долорес напрягается, внимательно оглядывается, а Гарри делает шаг назад, теряясь в тенях. Клац-клац-клац. Совсем не песнь дудочки, но столь же искусно уводит Долорес в сторону от её кабинета, куда уже пробрались Рон с Гермионой. Непонятно зачем, раз медальон на шее, но Гарри безразличны такие детали. Он всё ещё в сомнениях относительно и действий своих, и позиций, но, но… Он соскучился. Что за идиот. Гарри прячет горящие глаза за пушистыми ресницами, чуть шевелит пальцами. За плечом, слева, ехидно хихикает череп, возникший там сам собой. В Министерстве начинаются судорожные шевеления — безмолвные. Всё же кладбища, смерть — всё про тишину. Долорес талантлива, но всё же в управлении даром она слишком слаба. Гарри запутал её в тенях, в отсветах пустых глазниц и вязкой тишине. Подобрался со спины и, аккуратно убрав в сторону волосы, расстегнул цепочку. И не удержался, прошептал: — Ты столь же прекрасный ликорис, как и твоя мать. И, сделав шаг назад, вновь растаял в тенях. Стремительно, дальше, как можно дальше — но он успел. Ведь растворяясь, он почувствовал такой знакомый аромат цветущего помело.

***

На Слизерине совсем не змеиные порядки. Слабых там выживают. Ты либо сильный, либо… неинтересный. Ну или же имеешь родственника постарше, который прикроет. Вот только Реймонд учится в Дурмстранге, а именем рода он и сам светить не хочет. Не зря же фамилию они себе давно другую взяли — пример Поттеров был перед глазами и очень показателен. Как и пример Гонтов. Он с детства тонкокостен, миниатюрен, почти куколка — в мать. Он выглядит славной жертвой, действительно. Но первые же его подкараулившие выходят из Больничного Крыла спустя два дня. Вторые — через неделю. Всё заканчивается спустя два месяца, когда из трёх натравленных грифов-третьекурсников один становится заикой, а второй полностью сменяет каштановую шевелюру на совсем не благородную седину. Возможно, не следовало высмеивать в первый же день наследника Розье, но… Он ни о чём не жалеет — с чего бы? От него в конце концов отстали, разумно начав опасаться. И только странный болезненный Том Реддл проводит долгим задумчивым взглядом.

***

Рон и Гермиона тоже смогли успешно сбежать из Министерства, даже не с пустыми руками, а подделкой медальона. Очередной. Гарри жёг пальцы настоящий, но он только улыбнулся ребятам, сказал какие они молодцы. И вернулся обратно в библиотеку, где в лабиринте стеллажей свил себе уютное гнездо. Защита была изумительная, кое-где Гарри снимал её на чистой сырой силе, а где-то зарывался на часы в пыльные тома, чтобы разобраться что и как. И всё же — удивительно — Гермиона не ошиблась. Это был крестраж.  Идиот, идиот, идиот! Гарри вскочил, куда-то в сторону улетела книга, перья… На столе лежал обманчиво безобидный медальон Слизерина, но дар не давал обмануться — внутри пульсировал и истекал тьмой окровавленный осколок души. Было не понять так чей, но действительно, чей ещё он мог быть. Тем более, что явно не первый… Гарри не забыл дневник на втором курсе — да он и раньше про него знал. Но один ещё ладно, одного ведь более чем достаточно. Так зачем?.. И шрам… Четыре? Пять?! Сильнейшее магическое число, это ведь!.. Семь. Жаль, что буква «я» в этом слове, совсем не история Тёмного Лорда… Гарри устало потёр плечи, прикусил губу. Легче всего было бросить сейчас всё как есть, ведь, судя по всему, ещё год-два и всё закончится само собой. Уже видно отторжение у голема, и пусть пока ситуация нивелируется зельями и ритуалами… Скоро придётся делать новое тело. А затем ещё одно и ещё, потому что каждое будет жить всё меньше и меньше. Вот только он не мог. Не мог и всё. Слишком много… их связывало. Во всех жизнях. В двух последних так точно. Гарри так привык бежать последние годы своей жизни. Так привык наблюдать молча, плывя за течением, открыв однажды глаза в двенадцатилетнем теле, проткнутом клыком василиска. Обычные люди не выживают, если их печень насквозь пробить. Особенно если добавить добрую пинту смертельного яда в рану. И никакой феникс при таких повреждениях не поможет… Некроманты выживают и не при таких ранениях. Лишь бы сердце с мозгом были не задеты — здесь ему повезло. Яд не успел добраться, всё же на что-то слёзы феникса и сгодились. Действовать. Хорошо. Вот только… с чего начать?

***

Англия хмурая, мокрая, серая. Совсем не яркая Испания, совсем. Для него она, несмотря на любые корни, так и не смогла стать родной. Даже спустя почти три десятка лет проведённых в ней.  Скрип двери еле слышен — он морщится, мысленно отмечает, что надо будет дать эльфам нагоняй и наказать заняться этим вопросом. Он оборачивается, и давно уже не улыбается, глядя на такое знакомое, родное — когда-то безумно любимое — лицо. — О чём задумался? — чужие руки легли на плечи, пробежались в небрежной ласке вниз, до предплечий. Вопрос неожидан, и он мнётся какое-то время даже, не уверенный, что ответить. И всё же говорит правду: — Я просто устал. — Скоро всё закончится. Я встану на вершину, и тогда… — в голосе слышится безумное предвкушение, затаённый восторг. «Я», не «мы», — отмечает бездумно сознание. Пора бы уже привыкнуть, но так не хотелось.  — И будешь счастлив, — заканчивает он и решается: — Том… Ты отпустишь меня? — Что? Никогда! Ты мой! Болезненный поцелуй жжет шею, но он лишь покорно выгибается. Решение принято, а пока… пока можно расслабиться. В последний раз.

***

Легко было решить действовать. Сложнее было решить как. Рон и Гермиона полностью ушли в поиски нового крестража и Гарри им не сильно был нужен. Он, собственно, и был давно для этих двоих лишь ширмой-символом, и сам такому был только рад. Ему же легче. Гарри больше не создавал иллюзорные черепа, вполне хватало Горацио, появившегося, стоило только дать свободу дару и отказывающегося куда-то деваться. А Гарри даже рад такому был — соскучился. По насмешливому клацанью, ехидным советам как помереть побыстрее и поболезненнее. Он ведь и к иллюзорным черепам пристрастился под конец жизни именно из-за отсутствия Горацио. Итак. Дневник, к сожалению, уничтожен. Медальон пульсировал в защитной сфере на столе. Сам Гарри тоже присутствовал и про Нагайну знал тоже давно, как бы не хотелось обмануть самого себя. А ещё он достаточно хорошо знал Тома, чтобы понять, куда же тот мог засунуть прочие куски души. Тщеславие… Том всегда был таким. Лишь ярчайшие алмазы, поэтому и обратил когда-то внимание на него, Гарри. Потому что он был другим. А уж сила, которую он и не думал скрывать…  И Гарри тоже был тщеславным. Тогда. А сейчас?.. Гарри задумчиво взъерошил волосы одной рукой, второй провёл по книжным корешкам. Кивнул сам себе, он ведь и сейчас тщеславен. Просто… Слегка по-другому. Не как сын своего рода, но как личность. На самом деле имея крестраж во лбу и медальон ему не нужно было знать какие сосуды у других осколков души Тома. Но хотелось проверить себя, насколько он угадал, насколько он… близок. Даже спустя столько времени. Тщеславие… Блэки хорошо поработали над своим родовым гнездом, не поленились и хороший ритуальный зал оформить. И пусть тот в основном был заточен под всякие ритуалы магии крови, перерисовать фигуры не так сложно, как с нуля всё вырисовывать и узлы силы высчитывать по сто раз устаревшим картам лей-линий. Ехидно прощёлкал челюстью Горацио, пока Гарри внимательно осматривал получившуюся разнолучевую звезду на полу ритуального зала. На одном из лучей уже лежал медальон, на другом стояла фарфоровая чашка с водой — какую уж нашёл, с посудой у Блэков было слегка печально. Ещё один луч был для Гарри, а на вершинах оставшихся трёх были нарисованы кресты. Крестики. Вроде всё было готово, оставалось лишь встать на свой луч и начать. Гарри мотнул головой, движением руки отогнал Горацио в самый угол ритуального зала, иначе помешает. И сделал шаг. Сам ритуал не был сложным. Просто… выматывающим. Гарри раз за разом взывал к тому осколку, что засел в нём, по крупице строил матрицу схожести, чтобы выдернуть прочие крестражи. А ещё постоянно нужно было следить, чтобы не зацепить самого Тома, не задеть, не… потревожить. Из носа давно уже текла кровь, от боли Гарри ничего не видел. Но продолжал. Сила гудела, могильным холодом пробиралась от стоп и вверх, уже обручем стягивала грудину… С последним всплеском, уверенный, что у него всё вышло, Гарри начал падать, не в силах удержаться на ногах. И ещё в полёте, теряя сознание, он улыбался.

***

Длинные, сильные, чуткие пальцы прошлись в ласке по голове, спустились на шею, — он довольно застонал, наклонил голову, чтобы было удобней. Негромкий смешок был ответом. Неужели это и есть «счастье»?.. — Ну что, готов к ТРИТОНам? — Да… — он обернулся, улыбнулся, ладонью накрыл чужую ладонь у себя на плече. — Хотя и не понимаю зачем мне идеальный аттестат — всё равно ведь не буду никуда дальше поступать, некромантию ведь в университетах не изучают. — Мой партнёр не может был неучем, — фыркнул Том. — И ты им не будешь, — сказал с нажимом. — Не буду, не буду, — он засмеялся. — Поэтому и просидел все эти дни с учебниками. Всё ради тебя, Том. Цени, — игриво усмехнулся. — Ценю, — ответил Том неожиданно серьёзно, и он даже на миг растерялся от такого. А затем поспешил отбросить, как несущественную мелочь.

***

Гарри очнулся всё на том же полу ритуального зала — кто бы его оттуда перенёс, эльфам ведь вход туда запрещён. Слишком тонкие настройки и слишком хаотично-стихийная магия эльфов. Голова гудела, конечности ощущались безжизненными мясными мешками, ещё и звенело со всех сторон. Ему повезло, упал он удачно и даже нос не сломал. И очки не разбил, — Гарри на ощупь подобрал их, кое-как нацепил на нос. Мир обрёл четкость и пятно перед лицом оказалось змеиной мордой. Змеиной мордой, которая тщательно за ним наблюдала, изредка выстреливая в воздух своим раздвоенным языком.  — Привет, Нагайна, — пробормотал Гарри, кое-как собирая себя в кучу и садясь. — Самец Хозяина… — послышалось в ответ, и Гарри замер. — Я помню тебя. А вот это было странно. Очень и очень странно, но Гарри был не в том состоянии, чтобы прямо сейчас разбираться. Ещё и звон этот… Звенела защита дома, кем-то старательно ломаемая снаружи. Но тем не менее, ломаемая без толку, и Гарри, поморщившись, отключил надоедливый трезвон. Еле нужное плетение нашёл. Закончив с этим, держась за стену поплелся в ванную. Теплая вода, сдобренная хорошей порцией зелий, совершила чудо. Из неё Гарри вылез живым и даже относительно работоспособным, пусть и крайне далёким от звания сильного колдуна. Но кинув беглый взгляд в зеркало, замер. Взлохматил волосы, медленно провёл пальцами по скулам, подбородку… Они с Гарри Поттером были похожи, благо рода родственные, с сильной кровной линией — одинаковой. Поэтому и было ему не так сложно пять лет назад принять себя, как него. Но всё же они были разные. Сейчас же… Чуть сгладилась линия подбородка, но обострились скулы, чуть уменьшилась лохматость… На Гарри смотрел он-семнадцатилетний версии тысяча девятьсот сорок четвертого года. Только со шрамом и зелёными, а не голубыми глазами. И он не понимал с чего такие изменения. Ритуал не должен был… Хотя… Из ванны Гарри прямиком направился в библиотеку, в своё гнездо с расчётами, только и накинул халат. Через какое-то время туда приползла Нагайна, закопалась в подушки и начала играть в гляделки с Горацио, — Гарри они не мешали. Чем дальше он закапывался, тем больше понимал, что ритуал прошёл как должно… Но всё же не до конца. Тень присутствия крестража осталась и в нём, и в Нагайне — всё же эта технология не приспособлена для сосудов в виде живых существ. Особенно, когда ритуал проводит не некромант, а Том всё же дара не имел, сколько бы талантливым и гениальным не был. Но при этом все части души Тома устремились к целому… Тому, что должно было быть целым. Им осталась именно что «тень», отпечаток… А ещё «последыши»: более человекоподобный разум у Нагайны и знание перселтанга у самого Гарри. Мутно. Как и во всём, что касается души. И всё же — получилось. Теперь осталось лишь Тому тело сменить — и всё. Всё?.. Опять… бежать?.. Сильнее чем раньше прогнулась под ударами защита дома на Гриммо.

***

Бежать, бежать, бежать!.. Посёлок вокруг весь в огне, не понять, где свои, а где чужие — будто у него сейчас есть эти таинственные «свои». Вспышки заклинаний, выкрики и крики боли. Алые мантии и белые маски. Крутится-крутится калейдоскоп, с ума сводит. Он бежит, прячется за уцелевшими стенами и только разбрасывается чарами со школьной программы — ничего свыше, иначе выдаст дар и тогда… Не хотелось и представлять, что будет тогда. Пять лет в бегах… Он не жалеет, что сбежал, но всё же хочется вернуться обратно, в тёплые объятия и болезненное спокойствие. По слухам Том стал ещё безумнее, кто-то даже шептался, что из-за него, но… Он не верит, отворачивается и уходит как можно быстрее прочь, как можно дальше. Прочь, прочь! Бежать!.. Зелёный луч он замечает слишком поздно, видит в отражении разбитого стекла. Не видит, кто именно его выпустил, да и есть ли разве разница? Дар взвивается в крови, в последней попытке… выжить. И опадает бессильно.  Это конец. Возможно даже к лучшему.

***

Гарри задумчиво стоит у окна, допивая уже третью чашку кофе. За стеклом группа Пожирателей готовится к новой попытке штурма, и как не устали ещё только. Капризно шипит с кресла Нагайна, но Гарри только поводит плечом. Он тоже хочет увидеть Тома, только никак не может решить — как. Казалось бы, чего проще, аппарировать в особняк, встретиться лицом к лицу… Гарри боится. До сведенной в судороге челюсти боится этой встречи. И столь же сильно её жаждет. Но что-то надо делать. Рону с Гермионой он уже отправил Патронус с сообщением, чтобы они на Гриммо не совались, но это ведь совсем не то. Гарри смотрел в окно, но видел не площадь Гриммо, брусчатку и чёрные мантии. Видел фруктовый сад, чуть запущенный, но в этом своя прелесть. Гостиную, в которой так хорошо пился фруктовый чай со свежей выпечкой. Спальня, любовно собранная только для них, смесь двух личностей во всём разнообразии. Вслед пришли воспоминания и о совсем ином доме. О мандариновых кустах во дворе и виноградных лозах. Кости, кости, кости — всюду кости, и это весело. Как только может быть весело гоняться за крысиным скелетом с перепутанными жабьими лапками. Гарри не стал уходить из комнаты, только сел на диван, трансфигурировал себе стол для удобства. И потребовал от Кричера пергамент с чернилами. Слова рождались сами. Мысли, чувства… Если бы мог, он бы написал письмо маме. Но писал Эмели, и это тоже хорошо. Он соскучился. Запечатав письмо, Гарри вновь вызвал Кричера, наказал тому отправить то по адресу с одной из сов общественной совятни. Сам же подхватил на руки Нагайну, кое-как распределив её кольца — та только насмешливо шипела и ни капли не помогала. И аппарировал. 

***

Они не могли станцевать вдвоём на выпускном, зато могли восполнить это ночью после него, на поляне в Запретном Лесу. В их отношениях нежность была так редка, и в то же время — сколько нужно. Он выгибался, смеялся, явно сверкал глазами — дар шампанским пенился в крови. Том улыбался уголком рта и был самым лучшим. Самым красивым. Самым. Впереди их ждала непростая жизнь, но… Они ведь вместе. И пусть Том высокомерный гений с проблесками социопатии — это ведь его Том. Любимый…

***

Особняк не изменился — только обветшал. А вот сад совсем одичал, Гарри аппарировал в беседку, когда-то чистую, выкрашенную свежей краской — ныне всю заросшую плющом, непонятно откуда-то взявшимся. Расплодились яблони-дички, ногой Гарри подтолкнул в сторону мелкое зелёное яблоко. Зашипела Нагайна, и Гарри очнулся, спустил её с рук. Та только язвительно что-то прошипела непереводимое, и скрылась в зарослях. Было неуютно. Дорожка ко входу на веранду даже не угадывалась, но Гарри помнил её, как вчера. Вытаптывал по новой в удивительно буйной зелени ноября. Видимо климатические чары ещё живы — удивительно. Двери были заперты, потемневшие от дождей и сырости, с облущенной краской. Гарри провёл рукой по ручке, ладонь кольнули запирающие чары. А затем замок щёлкнул, и это было странно. Потому что он не был прошлым, вот никак, не смотря даже на Горацио, дар и слегка изменившуюся после ритуала внешность. Его ждали. Именно его, о чём яснее ясного сказали следующие слова: — Давно не виделись… Харри. — Давно… — эхом откликнулся Гарри, обернулся на миг обратно на дверь. Том был такой же, каким видел его Гарри в последний раз — в Министерстве полтора года назад. Был Волдемортом. Но дар ясно говорил, что это с легкостью можно изменить сменой оболочки, а значит у него всё получилось — точно-точно. — Значит ты теперь «Гарри Поттер». Не стоило и сомневаться, что Том догадается, сопоставит факты. Он всегда был гением, ещё в школе. Когда со стороны наблюдал за выгрызанием Гарри своего места на Слизерине, когда самому — грязнокровке-сироте без кната в кармане — ему оно будто досталось само собой. — Так вышло. — Выглядишь иначе. — Так вышло… — будто заевшая пластина повторил Гарри, непроизвольно потянулся потереть плечо, но одёрнул себя. — Что за ритуал ты провёл? — ни капли сомнения в голосе, лишь интерес и настороженность. А ещё опасность. — Все части к целому. Вышло, в целом, успешно — твоя душа собралась обратно, теперь только нормальное тело вырастить и сможешь жить… долго. — В целом? — Крестражи все разрушены, душа вновь цела, но никогда — я не нашёл ни единой записи об этом — не проводились эксперименты, что выйдет если провести такой ритуал, а носителями будут в том числе другие разумные. Во мне и Нагайне осталась тень… Скорее всего она будет работать до нашей смерти как тот же крестраж, без самого крестража. Том смотрел внимательно, по его новому лицу ни эмоции было не разобрать. Гарри же смотрел на него против воли жадно, и его не смущали ни две щёлки вместо носа, ни отсутствие ушей, ни лысый череп, ни сероватая кожа. Он влюбился когда-то не в смоляные кудри и голубые глаза. И не ради них он бросил когда-то всё, что было дорого и любимо. — Я понял, — так просто. — Сегодня начну подготовку к созданию нового тела — теперь прослежу за этим сам. Хотелось кричать. А ещё целовать — даже такое лицо, ведь дело совсем не в лице.  — Хорошо. Желаю удачи… Том. — Гарри последний раз огладил его лицо взглядом, и развернулся, идя на выход в сад, где была возможность аппарации. — Харри… останься. Гарри неверующе обернулся. А затем неуверенно улыбнулся — еле-еле. Может… у них ещё всё выйдет? По нормальному — хоть немного.

***

— Харри Гарольд Певерелл! — разбудил его утром крик. На кровати гарцевал Патронус в форме камышового кота, и явно обещал неприятности. — Срочно координаты для аппарации мне дай, и мы с тобой обсудим твоё письмо! И Рей мне поможет! — Я ненавижу твою сестру. — Том передёрнул плечами, потёр ладонями лицо. — Прости… — Я ещё с той пощёчины привык.  С какой пощёчины?..