Лучи Проксимы Центавра цепляются за бензиновые лужи

Космический буксировщик Антарес

За круглыми иллюминаторами плавно удалялся рыжий бок Проксимы Центавра b. Экипаж буксировщика восстанавливался после мысленной комы. – Что это была за чертовщина? – задал вопрос в пустоту Минхо. – Что вы видели? – Свою мачеху, – прохрипел Хан. – Я будто снова вернулся в те дни до побега. Вы убедились? Я был прав, когда говорил, что этот маршрут проклят. Сынмин лежал на металлическом полу каюты и, закрыв лицо ладонями, медленно дышал. – Такое ощущение, что каждый из нас переживал свой самый большой страх. Я был в том самом дне, когда моя бабушка впервые не приехала, – поделился он. – Что было у тебя Минхо? – Сначала я видел своих котов, потом ту ссору с Чаном, однако мы не помирились. Я остался один. С оглушающим лязгом на них продолжала наваливаться космическая пустая тишина. Было тяжело думать и контролировать испуганное сердце. Хан прижал колени к груди и уткнулся в них лицом. Они не признавались, что слышали и видели еще более странные вещи. Вернее, сами не понимали, действительно ли все это происходило с ними или чистый рассудок просто покинул их. У бортового компьютера взревел Чан. Экипаж тут же кинулся к нему на помощь. – Кто позволил помощнику капитана отдавать приказы бортовому компьютеру? – кричал он на грани истерики. – Вы, капитан, – бесстрастно отвечал роботизированный голос Антареса. Бан Чан замахнулся, готовый ударить пульт управления корабля, но вовремя был остановлен подоспевшим Минхо. – Какого черта ты позволил выпрыгнуть в открытый космос члену моего экипажа, Антарес? – не унимался Бан Чан. Его здорово колотило из-за скручивающихся от страха и гнева органов. Он был готов разорвать буксировщик своими собственными руками, если бы ему только позволили сделать это. – Открытие шлюза осуществлено под ответственностью Хван Хенджина, помощника капитана космического буксировщика Антарес. Протокол № 424. Разрешение помощнику капитана отдавать приказы бортовому компьютеру предоставлено капитаном космического буксировщика Антарес, Бан Кристофером Чаном. Протокол № 42. – Что значит открытие шлюза? – прошептал испуганный Хан. – Антарес, прием. Это Земля. Выйдите на связь, – громкость отчаянного позывного была оглушительной. – Это Чанбин, – Сынмин бросился к бортовому компьютеру, настраивая постоянно ускользающую связь. – Земля, это Антарес, прием. За помехами скрывались еле различимый плач или вздохи. Измученный Антарес тоже плакал. – Ребята, я думал, что уже больше никогда Вас не услышу, – всхлипнул Чанбин. – Что произошло? – Долго объяснять, – ответил Сынмин, вытирая мокрые глаза рукавом спецовки. – Мы… мы отправим подробный отчет. Как можно было в двух словах объяснить произошедшие на буксировщике события не знал никто. Это больше напоминало групповое сумасшествие. Эмоциональная возбудимость Чанбина чувствовалось даже на огромном межзвездном расстоянии. – У меня есть невероятная новость, – сказал он прыгающим от нахлынувших чувств голосом. – Феликс… Он наконец-то просыпается! Скорбь, страх и вымученность смешались с восторгом и облегчением. Новость о возвращении Феликса к жизни согрела каждого, ведь все без него было давно покрыто мраком. Но было нечто, терзающее сердце скорым большим взрывом. – Чанбин, – произнес Чан, застывший взглядом на одной точке. – Хенджин погиб. Он выбросился в открытый космос.

Земля

Лаборатория космического штаба

Глаза не удавалось открыть несколько часов или дней подряд. Не поддавались приказам и пальцы. Остальные части тела словно не существовали вовсе. В ушах бурлила вода или молекулы воздуха с громыханием бились друг о друга. Пустота. Под закрытыми веками в кромешной темноте летали зеленые молнии и лишь изредка сменялись на смазанные картинки. Феликс бежит к старому ветхому дому через дорогу. Сандалии утопают в одуванчиках, глаза – в облаках. Старые почерневшие от времени половицы скрипят, когда он заходит в темный коридор. Пахнет шелухой от лука и благородной старостью. В комнате прохладно и слышится шипение старого радио. – Конфеты есть? – сходу выпаливает Феликс, стараясь отдышаться. Прабабушка – пожилая полуслепая женщина – мягко улыбается и шаркает в мягких тапочках в сторону резного комода. Там всегда найдется горсть карамелек с оранжевым центром в фиолетовых фантиках. Пружинная кровать с тысячью перин застелена розовым покрывалом. Просевшие дверцы шкафа, как всегда, приоткрыты. На стенах ковры, белые бока печки холодные. – Пойдем кормить мышек? – спрашивает прабабушка. – Конечно, – Феликс чуть ли не подпрыгивает от восторга. Она идет медленно, слегка опирается на деревянный черенок. Крыльцо уже давно покосилось и покрылось маленькими желтыми лишайниками. Феликс рвет тимофеевку перед домом и заталкивает в щели между половицами – мышкам. – Кто я? – пронеслось в голове. – Чьи это воспоминания? Я Феликс? Зеленые нейроны мозга скачут быстрее. С каждым днем тело начинает ощущаться все целостнее. Только вот оно… чужое? Снаружи кто-то есть. Кто-то заботливый. Три ствола липы переплетаются между собой в крепкие объятия. Кора выкрашена разноцветными мелками. На ветвях покачиваются колокольчики, бусы и фонарики. Между двумя верхними ветками ярко маячит воздушный змей. – Плотно застрял, – с досадой произносит мальчик в клетчатой рубашке и чешет затылок. – Чанбини, тебе придется страховать меня, чтобы я снова не упал с нее. Хочется пить. Горло совсем высохло. От усилий открыть глаза лишь трепыхаются ресницы. Пальцы еле заметно, но все же двигаются, слушаются. – Куда ты привел меня? – спрашивает чей-то знакомый голос. – В мое секретное место, – отвечает Феликс. – Та-дам. Они подходят к ветвистой липе. Три сплетенных ствола, бусы, колокольчики. – Возьми меня за руку, закрой глаза и скажи, что ты чувствуешь, – просит Феликс, прикладывая свою и чужую руку к одному из шершавых стволов. – Ого, мне резко стало холодно. Хенджин… Глаза со скрипом распахиваются, созерцают белый потолок и многочисленные трубки с иголками. – Доброе утро, Франкен, – сбоку кто-то тихо посмеивается. – Нет-нет, не вставай, ты еще слишком слаб. – Чан…бин? – Феликс силился сказать хоть что-то, но получилось только прошептать несколько простых слогов. Слабость сковала все части тела разом. Феликс постарался протяжно выдохнуть, но подавился воздухом. Мир снова померк и пришло беспорядочное забвение. С каждым новым днем Феликс медленно креп и исследовал новое тело. Механизмы и биоматериалы – вот чем он теперь был. Проводов становилось все меньше, но обвитые вокруг шеи и прикрепленные к сердцу не снимут никогда. Холодная зеленая плазма, созерцающая мир через радужки глаз, теперь поддерживала в нем жизнь. Феликсу пришлось заново учиться ходить и укреплять свое тело. Он долго не мог понять, что чувствует и какие мысли теперь играют для него большее значение. – Нам нужно сделать кое-что важное, Ликс, – мягко произнес Чанбин. – Ты можешь не участвовать в этом, если не готов. Феликс знал, что рано или поздно этот день настанет. Он решительно мотнул головой в знак протеста и молча последовал за братом. Истинный Феликс лежал в криокапсуле. Его лицо казалось фарфоровым и было покрыто морозными узорами. На волосах, выкрашенных в черный цвет, осел иней. – «Я лишь жалкая копия? – подумал Феликс. – Но ведь я это я. Просто в другом теле». Он неотрывно смотрел на процесс кремации и чувствовал себя таким жалким и незначительным. Никто не посмотрит на него так, как на настоящего Феликса. Он никогда уже не будет прежним. Солнце сгорало в кинжальных языках пламени. Феликс отвернулся и ушел в свою комнату отдыха. Больше не нужны были ни желтый плед, ни кеды с бисером на шнурках, ни клубничные нашивки и даже ни спиритическая доска. Феликс пнул кеды и, хлопнув дверью, вышел обратно в холл. Он решительно направился искать Чанбина, чтобы сбежать в квартиру, где пыль и пепел от благовоний, лампа с медузами и кофейные разводы, фосфорные звезды, облака из ваты и апельсиновая шторка.

Проксима Центавра b

Прийти в сознание долго не удавалось. Все тело будто парализовало и даже зрачки не подчинялись. Казалось, прошло уже несколько дней, а, может, и месяцев, когда уши постепенно начали улавливать звуки. Кто-то говорил, но так далеко, что невозможно было хоть что-то разобрать. Периодически в ушах оглушающе билось сердце. Свое оно или чужое, тоже было неясно. Когда в первый раз открылись глаза, было больно, несмотря на темноту помещения. Правый глаз без конца резало, от чего слезы текли ручьем. В углу что-то шевелилось. Зрачки уловили мутный голубоватый свет флуоресцентной кожи. Уши снова наполнились громким стуком сердца. Внезапно на потолке послышалась возня. Прямо перед лицом мелькнул длинный жесткий хвост и оскалились металлические зубы. Когда Хенджин впервые распахнул веки, один глаз почему-то видел на тон темнее. Он все еще немного болел и слезился, но уже не мешал изучать местность. Помещение было темным и больше похожим на лабораторию. Ту, затворником которой обычно являлся Чанбин. Однако здесь почти ничего не было, никаких колб и аппаратуры, только Хенджин на металлическом столе прямо в середине комнаты. Кто-то надел на него черный облегающий комбинезон. Хенджин никогда не видел такой тонкой, но прочной ткани. Тело ощущалось невероятно сильным и здоровым. Внезапно вернулась память. Он же… умер? Открытый космос почти уничтожил его заживо. Хенджин отдаленно помнил невероятную боль, что испытал в тот момент. По коже пробежались мурашки от призрачного ощущения язв, выжженных радиацией. Спустя несколько минут Хенджин нашел в себе силы сесть. Он несколько раз осмотрелся и ничего не обнаружил. Пустота. Полная стерильность и лишь пара источников света неизвестного происхождения. Пальцы рук почему-то были голубыми. Хенджин усердно тер их о комбинезон, но краска все никак не отставала от кожи. Мысли одолевали, как рой плеч. Больше всего Хенджин склонялся к той, что он, вероятно, видит сон или галлюцинации, меньше – что это жизнь после смерти. В углу что-то зашуршало. Волосы на затылке медленно зашевелились. Хенджин замер и задержал дыхание. Нечто снова забралось на потолок. Достаточно крупное черное пятно карабкалось прямо над головой. Осторожно, как во время охоты. – Ты не избранный, – четко произнес женский голос из темноты. – Лимб хотел не тебя. Но именно ты единственный, кто был готов отдать ему всего себя. Существо на потолке оскалило зубы и утробно замурлыкало. На плечо комбинезона капнула слюна. Хенджин напрягся, нашаривая рукой хоть что-нибудь для обороны. – Он не нападет на тебя, пока я не прикажу. Послышался размеренный цокот, словно кто-то прошелся копытами по кафелю. В сумраке комнаты появилось легкое флуоресцентное свечение. Хенджин старался сфокусировать мутный взгляд на двигающейся фигуре, но глаза постоянно подводили его. – Я добавлю света. Зажмурься ненадолго, чтобы привыкнуть, – сказала незнакомка. Хенджин не спешил доверять этому голосу и нарочно не моргал, однако, когда стало светлее, зашипел от рези в глазах и спешно прикрыл их ладонями. Спустя несколько минут он попривык и первое, что привлекло его внимание был человек. Хотя Хенджин очень в этом сомневался. Напротив сидел мужчина, очень похожий на самого Хенджина. У него были белоснежные брови, ресницы и волосы. Пряди отличались по длине, будто их выстригали избирательно и небрежно. Один его глаз ничем не отличался от человеческого, у второго же было черное глазное яблоко и ярко желтая радужка, практически янтарная. По нижнему веку и скуле тянулись иссиня-черные вены или затянувшиеся шрамы. Уши, нос, пальцы и некоторые целые участки кожи светились голубоватой флуоресценцией, словно кто-то неудачно распылил краску из баллончика. Хенджин прошелся взглядом по черному комбинезону и внезапно все осознал. Он смотрел на свое стеклянное отражение. Эмоции были притуплены. Хенджину совершенно не было страшно или хотя бы странно. Он тщательно рыскал в голове и сердце, но так и не отыскал там ни единого переживания. Даже паника почему-то не наступала. – Мне не удалось спасти некоторые твои органы, поэтому пришлось прибегнуть к межвидовой пересадке клеток. Радиация выжгла достаточную площадь твоей кожи, а космический минус полностью уничтожил глаз. Много чего пришлось заменять и восстанавливать. Хенджин наконец-то посмотрел на говорящую. По всему видимому это была женщина, но не человеческая. Вся ее кожа блестела флуоресценцией, источая красивый голубоватый оттенок. Оба глаза точно такие же черные с желтой радужкой, как Хенджин увидел в отражении, и волосы тоже белоснежные. У незнакомки были странные, словно выломанные в обратную сторону колени и длинные острые когти, как у хищника. Она стояла в пол оборота и продолжала говорить про поврежденные органы. На ней был точно такой же черный комбинезон с острыми, устремляющимися вверх плечами и странной формы туфли, больше напоминающие копыта. Нужно признать, стояла она на них весьма уверенно, как и прохаживалась. – Также я кое-что исправила в нейронных связях мозга. Теперь ты знаешь наш язык и не замечаешь перехода с него на человеческий. Мне пришлось поработать над твоими эмоциональными мозговыми зонами. Эмоции людей очень опасны в чистом виде. Сейчас ты существуешь на допустимом эмоциональном диапазоне Обливиона, поэтому можешь испытывать нехватку привычных ощущений и чувств. Инопланетянка медленно обернулась, демонстрируя металлическое резное украшение на подбородке. Оно цеплялось за темную нижнюю губу, острые, будто эльфийские уши и облегало подбородок. – Я ничего не понимаю, – прошептал Хенджин и зажмурился. – Ты скоро вспомнишь, – произнесла инопланетянка. – Твое сознание уже меняется. Но я расскажу то, что тебе следует знать. Из ее последовательного рассказа Хенджин узнал, что находится на Проксиме Центавре b в подземной лаборатории, принадлежащей колонии ученых с планеты Обливион. Хенджину было странно. Он одновременно чувствовал и реальность происходящего, и картинность, свойственную фантастическим фильмам. Возможно он просто умер там в ледяном космосе и сейчас просто продолжает жить в своих галлюцинациях, но ведь все-таки продолжает. Модифицированный мозг больше не терзался чувствами, точнее теперь он так просто им не поддавался. Восстановление проходило быстро и просто. Хенджин практически не выходил из лаборатории. Его навещала лишь Проксима. Имя инопланетянке дал сам Хенджин. Он подумал, что это весьма кстати, ведь прямо сейчас они находятся на Проксиме Центавре b, и к тому же Феликс как-то рассказывал, что его бабушка тоже носила такое имя. Если быть честным, Хенджин просто не мог понять своим разумом обливионские имена. Вот что Хенджин смог узнать об обливионцах за несколько дней жизни бок о бок с одной из них. Такие, как Проксима ученые. Они сами делают выбор бороздить космос и изучать его. Однако существуют и обычные мирные жители, что никогда не покидают Обливион. Они создают привычные для нас семьи и трудятся во благо своего общества. В привычную жизнь обливионцев очень активно включена генная инженерия. Она настолько развита в их науке и культуре, что общество практически не знает болезней и лишений. Но обливионцы все же смертные. Они очень медленно стареют, проживая множество циклов. Так кто же такие ученые? Это те, кто принимают решение покинуть родную планету ради изучения далеких уголков Вселенной. Ученые Обливиона отличаются от других его жителей. В зависимости от того, какую планету или звездную систему им предстоит исследовать, они смогут модифицировать свое тело. Это в голове и не укладывалось. Хенджин узнал, что флуоресценция на коже Проксимы всего лишь дополнительная защитная функция. То есть, она буквально заставила свою кожу измениться для того, чтобы оставаться в безопасности на планете, находящейся на орбите вспыхивающей радиацией звезды. У Чанбина бы мозг взорвался, если бы он узнал все секреты генной инженерии обливионцев. На самом деле, выращивать на своей коже флуоресцентные клетки было необязательным, ведь прочность их костюмов настолько велика, что можно было бы плавать в раскаленной лаве и даже не почувствовать перепада температур. Однако жители Обливиона отличались высокой прагматичностью и практичностью. И не только… Они иначе понимали время и ориентировались в нем не так, как привыкли люди. Обливионцы одновременно помнили прошлое, настоящее и будущее. Было нечто такое в их генетическом материале, что дарило возможность понимать время нелинейно. Например, перед отлетом к системе Центавра Проксима вспомнила, что ей необходимо защититься флуоресценцией, иначе в результате несчастного случая она облучится радиацией, а лечение потребует куда большего количества времени, чем представлялось на этой планете. Так они и существовали. Обычно чем ближе были те или иные события, тем чище становилась память. За редким исключением можно выделить только нечто масштабное, имеющее значение для всего народа Обливиона. Такие события обычно вспоминались куда раньше, порой даже за несколько сотен лет. Хенджин как раз и был одним из таких событий. – Ты назвал себя Лазарем, я помню, – как-то раз сказала Проксима. Хенджин нахмурился и глубоко задумался, что это могло бы значить. Озарение сошло на него подобно ангелу с неба. – Я воскрес прямо как Лазарь. Ты меня воскресила, – с неким благоговением произнес он. – Я верил в нечто высшее, когда жил на Земле. И вот чем оказался мой Бог? Последнее слово Хенджин произнес на родном человеческом. – Что такое Бог? – спросила Проксима. – Я много изучала вашу культуру, но все же… Что такое Бог для человека? Хенджин улыбнулся, рассматривая свои синие пальцы и больше ничего так и не сказал. Тогда он и стал Лазарем. Проксима сама ему об этом напомнила. Она напомнила ему будущее. Это было своего рода космическое крещение. Космос не просто дает тебе новое имя, он определяет тебя им. Возможно, Проксима и не могла в полной мере понять человеческого Бога и крещение, однако и у обливионцев было нечто его олицетворяющее. Лимб… Проксима не раз упоминала, что названия этих миров придумал один земной мальчик, с которым Хенджин знаком, но он почему-то упорно не понимал, о ком идет речь. Иногда ему припоминались лишь белоснежные ресницы и собачья привязанность, однако на этом все обрывалось. Так что же такое Лимб? Получается, что это некое место? Не совсем. Это нематериальный разумный организм, скорее, воспринимающийся как некое место, нежели являющийся им на самом деле. Лимб способен впускать в себя разумы других существ. Попасть в него могут лишь те, кого он сам выберет и позовет. У Хенджина от упоминания Лимба каждый раз бегали мурашки с самого затылка до пяток. Он знал, как звучит его голос. Проксима сказала, что Лимб не хотел Хенджина, но был польщен его жертвой. Тот, кого он в действительности желал, оказал сопротивление да такое сильное, что это заслуживает уважения. Хенджин догадывался, что Лимб хотел забрать Бан Чана. Он был тем избранным, кем стал Хенджин. Получается, что даже мироздание не способно обуздать человеческую любовь, коей был до краев наполнен Чан? Это была интересная мысль, которая никак не находила одного точного объяснения. Все обливионцы помнили, что Хенджин в любом случае отдаст себя на растерзание космосу и станет Лазарем. Но вот помнил ли Лимб, что Чан ему откажет? Попасть в Лимб было непросто даже тем, кого он выбрал. Для этого нужно было найти путь и самостоятельно построить мост из сознания. То есть, провести свой разум, оставив тело. И у каждого этот путь был свой. Проксима являлась одной из тех существ, вхожих в Лимб. Она поделилась, что он давал некие знания и умения. Знания о твоем предназначении, умения вмешаться в пространство и время для его осуществления. Лимб также давал возможность перемещаться в пространстве и времени или чужом уязвимом сознании – во сне. Голограммой, частично или полностью. Все зависело лишь от индивидуальных возможностей. Когда Проксима лишь училась перемещению, тогда и повстречала Бомгю. Вы спросите, так в чем же выгода самому Лимбу от всего этого? На самом деле он питался душами в обмен на свои дары. Лимб буквально разрывал сущности на темную и светлую материю. И если вы встретите кого-либо в Лимбе, то поймете, о чем идет речь. Говорят, все светлое остается внутри, а темное вырывается наружу бесформенным черным дымом и сопровождает тебя подобно невесомому шлейфу. Так Лимб и раздирает тебя на части, медленно и незаметно. Менее стойкие разрываются сразу, оставаясь в нем навсегда. Но… навсегда ли? Смыслом обливиоцев было изучение иных форм жизни и приведение их к Лимбу, в случае готовности к этому. Без насилия. Миротворчески. Лимб считался сосредоточением межгалактического союза и сотрудничества. Люди не были единственными во Вселенной. – Мы вас давно изучали, – делилась Проксима. – С момента появления Кротовой норы. – Так это были вы, – констатировал Хенджин. – Наша миссия связана с изучением органики на Проксиме Центавра b и полевое исследование людей. Нужно было держаться на расстоянии из-за вашей враждебности и импульсивности. Однако некоторые наши смелые ученые спускались на вашу планету. И я тоже там была. Чувства и эмоции, вечно сопровождающие человека, для обливионцев имели куда большее значение. Хенджин бы непременно сейчас пострадал или поскучал в полную силу, если бы его мозг не был перенастроен. Хотя нужно отдать должное – страдать он все-таки не сильно хотел. Еще очень давно на Обливионе что-то случилось. Была ли это эпидемия или бойня, Проксима не говорила. Хенджин знал лишь то, что после этого обливионцы практически перестали чувствовать. Видели, слышали, но вот эмоции от них куда-то ушли. – Но ты же смогла изменить мои эмоции, почему не сделать что-то подобное с вами? – искренне поинтересовался Хенджин. – Нельзя изменить то, что уже давно атрофировано, – тихо произнесла она и отвернулась от него. Все же обливионцы нашли способ передавать свои эмоции. Музыка. Она была способна раскрыть то, что прячется где-то очень глубоко и что невозможно достать наружу. Проксима показывала их местный музыкальный инструмент – нечто, похожее на маленький каменный треугольник с рунами, по звучанию больше напоминающий кельтскую флейту. Существовали и другие инструменты, но этот был вроде походного. А еще у обливионцев были огромные синие кобальтокровные сердца, с помощью которых они умели общаться. Сердечный язык, представляете? Когда Хенджин спросил имя у Проксимы, она ответила, что на миссии к ней обращаются по статусу, которым она обладает, но дома, на Обливионе, у нее другое, настоящее имя. И тогда он попросил назвать его, на что Проксима взяла его за руки и попросила успокоиться. Помимо огромных кобальтокровных сердец, у них еще был скрытый глаз на лбу. Горизонтальный и ярко-синий. Когда Хенджин ощутил в ушах звук биения чужого сердца, глаз будто сканировал его рентгеновскими лучами. Ее имя звучало, как

.-.. ..-- -... --- .-- -..-

Однако называть ее Проксимой было сподручнее.

Хенджин часто задавался вопросом, что же за существо такое постоянно ее сопровождало. Внешне оно было похоже на некрупного ксеноморфа. Тело жесткое, блестящее как мазут и с множеством острых костяных наростов. Существо периодически скалилось, забиралось на потолок и скрежетало, поблескивало из полумрака своими огромными черными глазами. У Хенджина с ним не складывалось прямо как с пубертатным Чонином. Все время казалось, что оно вот-вот нападет со спины и разорвет глотку, чего так и не произошло. У каждого обитателя Обливиона был некий спутник или, как бы его назвали люди, фамильяр. Им могло стать любое существо. Когда обливионец встречал его впервые, то сразу же понимал, что оно то самое. Для них фамильяры были кем-то вроде духовных друзей. Их связь настолько нерушима, что, даже находясь на разных планетах, они могли чувствовать и понимать друг друга. Эта нить даже обладала способностью поднимать из могилы. Время на Проксиме Центавра b тянулось медленно. Хенджин практически не выходил из лаборатории и пытался все больше узнавать об Обливионе и его жителях. В один день Проксима предложила немного пройтись. Подземные коридоры лаборатории были полностью поглощены сумраком. Лишь изредка на пути встречались разноцветные лампы. Они выглядели так, словно под своим прозрачным куполом запирали украденные у молний заряды. Синие, голубые, зеленые, фиолетовые, розовые и так до бесконечности. Проксима Центавра – вспыхивающая звезда, поэтому спрятаться от нее под землю было самым эффективным решением. Кругом стояла такая глухая тишина, что было слышно лишь цоканье ботинок и лязганье ног ксеноморфа. – Хочешь подняться на поверхность? Сегодня никакой опасности от звезды не предвидится. Звучало волнительно, поэтому Хенджин согласился. Он очень тосковал по Солнцу, по зеленой набережной, по расстеленному на полу звездному пледу, по запаху и пеплу от палочек благовоний. Хенджин не увидит наверху ничего из этого, однако все же лучше, чем без конца смотреть на черные стены лаборатории. В огромном, по всей вероятности, главном холле было много Обливианцев. Они неспешно занимались своими делами и тихо переговаривались. Внешне они не сильно отличались от Проксимы, но у мужских особей радужка глаз была голубоватой и голову украшал некий венок наподобие рогов. Хенджин надеялся, что у него такие не вырастут. Все-таки способность к самоиронии у него не пропала. Его долго волновал вопрос, придется ли ему носить эту жуткую обувь, как у Проксимы, но позже она выдала ему пару сапог на высокой подошве, похожих на земные. Сначала Хенджин думал, что ее обувь, это предмет своеобразной моды, однако после узнал, что особое строение ног обливионцев позволяет им быстро бегать и очень высоко прыгать. К тому же их центр тяжести далеко не такой же, как у людей, и подобная обувь даже помогала им в передвижении. Хенджин не был своим среди чужих, равно как среди своих уже стал чужим. Ему было некомфортно от большого количества изучающих его взглядов. Внезапно к ним обратился обливионский мужчина, весьма крепкий и высокий, в длинном черном плаще. – Выгуливаешь потенциально опасную для нашего народа особь? – бесстрастно спросил он. Хенджину потребовалось время, чтобы понять то, что речь шла вовсе не о ксеноморфе за его спиной, а о нем самом. Проксима весьма высокомерно обернулась на голос и, несмотря на недостаточность своей эмоциональной сферы, бросила многоречивый взгляд. Хенджин был готов поклясться, что так смотрят на собачье дерьмо под ногами. Ксеноморф громко цыкнул. – Вы снова за свое, товарищ капитан? Великой коалиции явно не понравится Ваше поведение, если продолжите позволять себе его демонстрировать, – с этими словами она твердо продолжила свой путь. Другим обливионцам по всей видимости не было дела на эту своего рода перепалку. – Кажется, ты не сильно уважаешь капитана, – рискнул предположить Хенджин. – Особенности его поведения следует отправить под трибунал. Нам нужен новый капитан с чистым разумом. Но не спеши судить его. Многие поговаривают, что неприязнь капитана к людям связана с тем, какое воспоминание о будущем его посетило. При контакте человеческая особь явно ему навредила, отсюда и следствие. Они зашли в маленькую кабинку, напоминающую лифт, и достаточно быстро поднялись на верхнюю платформу. Здесь Хенджин впервые увидел инопланетный космический корабль. Он словно левитировал в воздухе. Конструкция была похожа на юлу. Огромная вертикальная пика замерла в метре от платформы, ее окружали массивные горизонтальные кольца, но не было даже намека на сцепление между ними. Все держалось на неизвестной невидимой силе. – На твоей коже недостаточно защитных покровов, нужно надеть это, – Проксима подала Хенджину шлем и перчатки. Шлем был больше похож на маску существа, напоминающего дракона из сказок. Черные отростки рогов отходили от краев, а в центре располагались прорези для нескольких пар глаз. Вероятно, все это должно было обладать отпугивающим эффектом в потенциально опасных ситуациях. Хенджин надел шлем очень осторожно и тут же закашлялся от количества воздуха внутри него. Это было как резко очутиться в сосновом бору, находясь доли секунды назад в облаке смога. – Некоторые из атрибутов нашего обмундирования являются проявлением уважения к древним предкам, – поделилась Проксима, словно прочитав мысли. Хенджин крепко призадумался. Какими же, вероятно, устрашающими были их предки… Когда они выбрались на поверхность, Проксима Центавра стелила на планету мягкий рыжий свет. Остальная толща неба покрывалась персиковым цветом и держала в себе две яркие звезды – Альфа Центавра А и В. Под ногами и вплоть до самого горизонта простиралось много твердой неровной породы, преходящей в невысокие горы. Хенджина потряхивало. Он много где был, посетил достаточное количество городов, выходил на миссии в космическое пространство, но это не сравнилось бы ни с чем. Это не просто чужой незнакомый город, а целая планета. Проксима присела на каменный выступ и, свесив ноги, достала тот самый походный музыкальный инструмент. Ксеноморф (к тому времени Хенджин ласково и с сарказмом прозвал его Нини) устроился у ее ног, сделав вид, что задремал, но на самом деле держал весь горизонт под контролем. Проксима протянула маленький треугольник с рунами Хенджину. – Но я не умею на нем играть, – тихо произнес он, принимая его в руки. – Умеешь, просто вспомни, – ответила она и посмотрела в сторону яркого диска звезды. Хенджин несколько раз неуклюже повертел треугольник в руках. Перчатки создавали достаточно неудобства. Он протяжно выдохнул, закрыл глаза и постарался вспомнить, какого это находиться на ближайшей к Земле экзопланете. Мелодия вышла тихой и совсем не смелой, но очень даже сердечной. Хенджин вспомнил Феликса. Он ясно увидел его улыбающееся лицо и салатовые глаза. Только вот у Феликса никогда не было таких глаз. В последующие дни Хенджин чаще выходил из лаборатории в холл и на поверхность. Он все больше скучал по Земле, но понимал, что там ему уже не место. Хенджин постоянно думал о друзьях, о том, что для них он мертв, и это нельзя было как-то изменить прямо здесь и сейчас. Он смотрел на свое отражение в лабораторных стеклах и все меньше видел того земного мальчика. Чаще всего Хенджин делал вид, что не замечает, как его изучают. Он чувствовал, что под силой обливионских генов, весомо меняется. В сознании то и дело всплывали картинки и целые сцены, и неясно было, что же со всем этим делать. Проксима говорила, что Хенджин видит будущее. Но так ли это на самом деле? Может, это были просто сны? В один день в подземной лаборатории появилась Великая коалиция. И голову не нужно было ломать, зачем они прилетели. Конечно же из-за Хенджина. Это были не только обливионцы, но и другие разумные существа. Некоторые по всей видимости тоже гуманоиды, отличающиеся лишь иным набором признаков, напоминающие рептилий или насекомых. Были среди них и те, кто невероятно зачаровал Хенджина. Одно из таких существ отличалось длинными вытянутыми конечностями, по форме напоминающими человеческий силуэт. Однако у него отсутствовали какие-либо органы чувств, лицо было безликим, а все тело выглядело мерцающим полотном. В коалиции присутствовали и куда более странные существа: полностью механизированные, представляющие собой лишь сгусток нематериализованной энергии, многомерные и геометрические. Коалиция долго советовалась, пока Хенджин сидел в самом изголовье их собрания. Они разговаривали на языке, который ему не был понятен. Видимо, Проксима не полностью ему доверяла, раз решила не давать мозгу Хенджина способность знать и этот язык тоже. Вскоре все вернулось в привычное русло. Хенджина не уничтожили, поэтому можно было продолжать бесцельное существование. Между ним и Проксимой зародилась настоящая дружба, хотя Хенджин ее немного побаивался. У Проксимы был посох с осколком от звезды – атрибут статуса. Хенджин очень часто думал, как она вообще его достала, в какой Черной дыре сейчас то, что осталось от той самой звезды, и сколько же силы в этом теле на странных каблуках. Обычно они сидели на полу лаборатории и просто разговаривали о чем-то, делились фактами о жизни на своих планетах, переходя с одного языка на другой. Нини устраивался у их ног и больше не цокал в сторону Хенджина. Иногда к Проксиме заходили друзья, нередко они вместе с Хенджином выходили на поверхность и устраивали оркестр на походных музыкальных инструментах. Ужинали Хенджин и Проксима всегда вместе. Еда была немного странной и безвкусной, но очень питательной. Все же вкуснее синтетики на человеческих космических кораблях, но как же Хенджин скучал по кофе с шоколадом. Проксиме больше всего нравилось слушать о дружбе и любви. Обычно она закрывала глаза и, вероятно, пыталась представить события внутри домика с зеленой крышей. В один день Проксима отдала Хенджину белую плюшевую ласку с большой головой – талисман от Феликса. Она рассказала, что тот болтался рядом с Хенджином в космосе, когда они спасали его. Проксима не стала уничтожать игрушку, пока Хенджин находился в зоне карантина. Что-то подсказывало ей, что этот предмет человеческой культуры обладает особой важностью. Хенджин тогда сухо заплакал и рассказал ей про Феликса, про бабочек с медузами, про темные шкафы и бензиновые лужи. – Любовь причиняет так много боли, но люди отчего-то продолжают ее выбирать, – задумчиво произнесла Проксима. – А у твоего друга случайно не яркие зеленые глаза? Хенджин промолчал. Он ничего не понимал. Странные картинки продолжали занимать его мозг. Когда Хенджин совсем окреп, Проксима предложила показать ему Обливион. Перемещение напоминало медитацию. Нужно было крепко держаться за руки, слушать грохот сердца, думать об одном и том же и просто следовать за ней. В Обливионе росли деревья, дотягивающиеся своими могучими ветвистыми кронами до небес. На них гнездились целые поселения. Недалеко от корней раскидывались бесконечные луга с низкой голубоватой травой, на которых паслись огромные животные, покрытые белоснежным мехом и напоминающие земных парнокопытных. Обливион был покрыт густым туманом, в котором словно в воде плавали существа, похожие на рыб и кальмаров. Голограммный Хенджин полюбил забираться на ветки и сидеть в тумане, подставляя щеки приятной прохладе. Однажды Хенджин все же осмелился и попросил Проксиму посетить Землю. Он понимал, что это могло быть самым худшим его решением, но на то он и был создан человеком. Проксима очень долго думала. Скорее всего, она знала, что рано или поздно это произойдет, но все равно пыталась сопротивляться. Накануне Хенджину приснился сон. Он словно наблюдал со стороны за Чанбином, склонившимся над криокапсулой. Тело Феликса сожгли и закопали прах под той самой липой. Было чертовски больно, словно недавно восстановленное сердце вырвали из груди и раздавили. А после у той же самой липы Хенджин увидел второго Феликса. Того самого с салатовыми глазами. – Ладно, я согласна, – неожиданно произнесла Проксима. – Ты ведь уже перемещался туда во сне? – Я? – удивился Хенджин и резко замолчал. Он не знал наверняка. – Закрой глаза и возьми меня за руки. Представь то место, куда хочешь попасть, во всех деталях и просто чувствуй, – сказала она, пристально глядя в его глаза. Домик с зеленой крышей был живым. Надо же, Хенджин не прогадал. Его слабо светящаяся голограмма заглядывала в щель шторки на закрытом окне. Проксима и Нини стояли поодаль и внимательно озирались. В теплом зале все сидели на полу. Бан Чан, Минхо, Хан и Сынмин вернулись с миссии. Чанбин выбрался из своей лаборатории. Пришли Агнес и Мэй с Чонином. Только Бомгю не было. Прямо напротив, опираясь на зеленое пыльное кресло, сидел Феликс. Не совсем тот, каким его помнил Хенджин. Он был слабым и очень потерянным, увешанным множеством проводов и датчиков. Все, сидящие на полу, молча подняли бумажные стаканчики с чем-то крепким и, не чокаясь, выпили до дна. Это были поминки. Его поминки. Друзья прощались с Хенджином. Как же хотелось прямо сейчас вбежать в дом с разбегу, закричать «Вот же он я! Самый что ни на есть живой!», но было нельзя. Всему следовало свое время. Нельзя было вмешиваться в ход событий именно сейчас. Проксима объясняла это битый час, и она знала, о чем говорила. Внезапно зеленые глаза остановились прямо на щели, в которую заглядывал Хенджин. Он приставил палец к губам и резко кинулся прочь. Когда следом выбежал Феликс, пристань оказалась совершенно пустой. С того самого дня Хенджин без конца пытался практиковаться с перемещением в Лимб. Тот то отшвыривал его как котенка, то давал на секунду придержать завесу. Это была бесконечная борьба с собой, бросающая лишь жалкие крошки вместо целого желанного куска. Проксима давала советы и лишь наблюдала со стороны за всеми попытками Хенджина хоть чего-то достичь. Закрыть глаза, связаться с космосом, выстроить мост… Что вообще значит этот мост? Хенджин нервно оттянул ворот комбинезона. Он знал, что нужно успокоиться, иначе совершенно ничего не выйдет, но не мог с собой совладать. Раз за разом Хенджин оказывался на облаке среди левитирующих глыб и раз за разом с него падал. Лимб показывал ему лишь одну картинку – старую липу с переплетенными стволами и колокольчиками на ветвях. – Бессмыслица какая-то, – с раздражением выдохнул он и привалился к черной стене лаборатории. На коленях Хенджина покоилась игрушечная ласка. Он несколько раз покрутил ее и потормошил крошечную маечку. Что-то тихо хрустнуло. Хенджин аккуратно завернул край ткани и из-под нее посыпалась желтая труха – крошка засушенного растения. Хенджин извлек сохранившуюся часть липового полузонтика и несколько минут неотрывно смотрел на него. – От этой липы зависит моя жизнь. – Я думаю, что умирать – это как падать с липы. Сначала чувствуешь невесомость и не знаешь, когда приземлишься на спину. – Я делаю подарки липе, хочешь тоже? Я нанизываю бусы и в конце привязываю свое послание или желание к ниточке. Может, это глупо, но я верю в это дерево. – Я читал, что в древности в ствол липы забивали куски одежды болеющего человека и таким образом переносили на нее недуг. Она все заберет. Кошка была непростой. Что-то с ней было не так. Вернее, она будто обладала знаниями, что другим были недоступны. – Погоди-ка, – произнес Хенджин и нахмурился. – Что не так с этой чертовой липой? Лимб засмеялся где-то в косточках уха, Хенджин разозлился и неожиданно для самого себя все наконец-то понял. Феликс как-то рассказывал историю о своей семье. Древнюю и покрытую густой паутиной. Он будто бы знал будущее и каждый раз намекал об этом Хенджину. Липа, липа, особняк, духи… Что там говорил Феликс? Что его прадедушка Адам должен был умереть от опухоли или нечто в этом роде, а прабабушка Луна была слепой. Но Адам прожил до глубокой старости, а Луна прозрела, и все произошло из-за особняка, в который их привела кошка. Ириска… Сначала она привела Адама, и тогда он подружился с теми тремя одержимыми духами, что жили в особняке. Затем он принял проклятье на себя, освободив их. Кажется, в то время и появилась эта липа. Что же было дальше? Адам был затворником до тех пор, пока кошка не привела в особняк, заколдованный от чужих глаз, Луну. Вероятно, проклятье пало, когда они полюбили друг друга и у них родились двойняшки. Проксима, бабушка Феликса, часто рассказывала все это, когда маленькие мы пили у нее чай с тыквенным пирогом, я помню. Раньше это казалось пустяковыми сказками. Стало быть… Это и есть мое предназначение? Привести в особняк Адама и Луну? Мысли собирались в кучу, Хенджин тащил их из разных углов головы. Ириска мой фамильяр? Может ли у меня быть свой фамильяр? Вероятно, да. Я уже не совсем человек, но и не Обливионец. Но как же я свяжусь с ней? Нет, не думаю, что на этом все. Откуда же взялись те духи? Из Лимба? По коже прошелся рой мурашек. Лимб питается душами, верно? Что если те самые духи это темная, оторванная от белой, материя какого-то существа, что был вхож в Лимб? Я должен выпустить их, но как? Хенджин резко поднялся на ноги и принялся быстро шагать по лаборатории. Если Феликс никогда не родится, то и Чанбин тоже, ведь их бабушки сестры. И многие события никогда не свершатся. В том числе и… Я никогда не выпрыгну в космос и не встречу Проксиму. Стало быть, и контакта людей с внеземными цивилизациями не случится. Как минимум такого. Вот это да! Как все взаимосвязано. Он несколько раз вдохнул и выдохнул, рванул к выходу и столкнулся с Проксимой. – Как хорошо, что ты здесь, – выпалил заикающийся от волнения Хенджин. – Ты правда должна мне помочь. – Помнишь, ты говорила, что, если кто-то входит в Лимб, то он может показать его предназначение? Я должен спасти одного тяжелобольного мальчика, чтобы мой лучший друг смог родиться в будущем. А еще должен привести одну слепую девочку в нужное место и связаться со своим фамильяром. Я обязан попасть в Лимб. Ты поможешь мне? Проксима сложила руки в замок. Хенджин был готов поклясться, что увидел, как улыбка коснулась ее губ.

***

Прыжок. Скачок. Лапы. Кошкой быть не просто. Усы. Хвост. НЕ трогай мой хвост, Адам! Луна, я здесь, ты слышишь мое урчание? У Хенджина из прошлого всегда холодные руки и слезящиеся глаза. Нет-нет, Феликс, не нужно целовать меня в нос! Кошка была непростой. Что-то с ней было не так. Вернее, она будто обладала знаниями, что другим были недоступны.

***

Хенджин смотрит на облака, глыбы в воздухе и массивные небесные замки Лимба. Все-таки небесный город существует и жизнь действительно нашлась на Проксиме Центавре b. Феликс был прав. Хенджин закрывает глаза, настраиваясь вернуться в лабораторию по выстроенному мосту из липы, старых игрушек и любви под сиянием Млечного Пути. Он чувствует, как нечто вгрызается в плечо и спину. Лимб все видит, так и должно было быть. Нечто хватается за Хенджина словно когтям. Это неимоверно больно. Раз… Два… Где же еще один? Что-то сходу врезается в левое плечо. Три. Потрошитель, Соглядатай и Сердцеед. Все пришли вовремя. Хенджин терпит боль и от всей души улыбается. Он пронесет их сквозь время и пространство, чего бы ему это не стоило. Хенджин шепотом начинает колыбельную Феликса, шаг за шагом преодолевая шаткий мост.

Ты меня призвал.

Я твой, ты мой.

Я все глотки за тебя порвал,

Победную песню пой.

Ты проклят теперь

И во веки веков.

Спасет тебя Солнца любовь, поверь.

Но ты не станешь свободен от оков,

Ведь это твое бремя.

Спасай проклятых отныне все время.

***

Спустя несколько лет

Обливион

Бомгю сидит на толстой ветке могучего дерева и созерцает Обливион. У него ресницы и прядки в волосах белые как снег. Мышонок или Нини (они еще долго будут спорить о его имени) у его ног делает вид, что дремлет. Хенджин присаживается рядом и достает маленький каменный треугольник, покрытый рунами. – Почему ты выбрал себе такое имя при космическом крещении? Что значит Тото? – поинтересовался он. – Потому что Бомгю с Земли – собачка на побегушках. Верный глупый щенок. Тото это как Тотошка из сказки про Изумрудный город. Бомгю мрачный и вспыхивающий как Проксима Центавра. Он совсем недавно покинул Землю. – Поиграй, может, он услышит твои эмоции, – тихо предлагает Хенджин. Бомгю принимает инструмент в руки и подносит к губам. Туманные поля заполняются музыкой, похожей на кельтскую флейту. Музыкой межгалактической тоски. Хенджин или уже, скорее, Лазарь только вернулся из Ледяных миров. Холод был ему домом. Он помнил будущее. Помнил, что миссия Proxima 4.2 стала для Бан Чана последним выходом в космос. После нее он занялся подготовкой будущих астронавтов, среди которых были Бомгю и Йеджи. Мэй до самой старости тренировала детей в балетной студии. А одним теплым летом у них с Чаном родилась невероятная дочка. Чонин всю жизнь преподавал языки в университете, написал свою книгу, но так и не женился. Воскресение Феликса испортило жизнь Чанбину точно также, как монстр Виктору Франкенштейну. Все хотели получить те знания, которыми он обладал, и отправить его в Великую коалицию, как достойнейшего представителя человечества. Только вот Чанбину это все было не нужно. Они с Сынмином выкупили дом семьи Ха Ныля у моря, посадили в саду липу и перевезли старину Дан-Бина. Они похоронили его под этой самой липой, когда пес скончался. Джисон не захотел отказываться от космоса, поэтому стал капитаном и набрал свой экипаж, а Минхо решил поддержать его. Они бороздили новые возможности, общались с другими цивилизациями, практически жили в новых мирах. Мир изменился, а вместе с ним и человечество. А Феликс… а что Феликс? Он ищет Хенджина, ведь после контакта людей с внеземными цивилизациями, все то и дело говорили о каком-то великом Лазаре, что, будучи по природе человеком, проложил этому дорогу. Возможно, Феликс где-то рядом с Проксимой Центавра или уже на орбите Обливиона, а, может, он пытается построить мост в Лимб, кто знает? Они оба уже не совсем люди и, возможно, на Земле им не найдется отселе местечка, но в космосе ведь столько пространства. Салатовые глаза смеются, стреляя токсичными молниями. Руки держатся за электроды, обвитые вокруг шеи и прикрепленные к груди. – Оно бьется как настоящее. Представляешь? Я почти Франкенштейн. Точнее, я монстр Франкенштейна. Монстр Чанбина. Что мы будем делать, Хенджин? Для начала мы встретимся.