Истинные чувства блудного сына

Альбедо смотрел на цветки Сесилии в своих руках и не мог понять, что не дает ему положить их на место и спокойно выйти из лаборатории. Несколько хрупких стебельков карикатурно смотрелись в чужих широких ладонях, скрытых перчатками. Вой ветра из открытого окна слепленной из крепких веток хижины добавлял ситуации если не комизма, так нелепости. Обласканные теплым солнцем цветы, в белых одеяниях, в своей непосредственной детскости и внешней изящности до прихода Альбедо аккуратно лежали на краю стола посреди хижины в Драконьем Хребте. Их внешняя неприкаянность к окружающей лаборатории бросалась в глаза, была самым настоящим бельмом: в месте, где проводились разной степени разрушительности — и порой даже жестокости — опыты, невинные белые цветы на столе будто в открытую бросали вызов, упрекали каждого входящего. Они не лежали на специальном подносе с препаратами и ингредиентами, не были скинуты на деревянную, всю в порезах, доску, не стояли в очередной колбе с разноцветной жидкостью. Нет, нет и нет. Три белых цветка лежали на краю стола, заваленного стружкой, крошкой и еще Бог знает чем. Лежали так, будто всей своей важностью, недоступностью и чистотой выказывали презрение грязным опытам. Альбедо никогда не был глупым мальчиком. Его создавали не для пустых умозаключений, неверных догадок и глупых выражений лица. Каждое его действие, каждая мысль и каждое движение приносили пользу, имели за собой стройную логическую цепочку выводов и были по сто раз выверены и взвешены. Даже сейчас, оказавшись в довольно странной ситуации — Альбедо чем-то чувствовал, что зашел не на ту територию — он тысячу раз обдумал свои предстоящие действия, убедился в их важности. Руки четко и осторожно достали с полки чистую прозрачную колбу, поставили ее на стол и налили туда обычной воды, взятой со шкафа препаратов. Альбедо вынул из кармана маленький кусочек теплого багрового агата, оставшегося после недавнего эксперимента над пигментом, и бросил его в колбу, наблюдая, как тот, окруженный пузырьками, опустился на самое дно. Затем он еще раз взглянул на Сесилию, чуть помявшуюся от грубых перчаток, и поставил цветы в воду. Смахнув напоследок мусор со стола, Альбедо вышел из хижины, осторожно прикрыв деревянную дверь. На следующий день он снова нашел себя стоящим в чужой лаборатории. Сердце заполнила неловкость, неуклюжесть и совсем не немой укор совести, талдычащей одно и то же. Он упрекает себя, что ему совсем нечем заняться, раз опять зашел сюда посмотреть на цветы и их судьбу. В голове всплыли разумные мысли, появился новый список дел, только что придуманный и скорректированный, но ноги замерли на месте, а глаза искали. Рыскали по всему помещению. И нашли. Три нежно-белых цветка стояли в той же самой колбе с тем же самым агатом внутри, но уже на самой видной полке, находящейся на уровне глаз над столом. Внутри что-то отчаянно сжалось, но Альбедо скинул все на укоры совести, делая два шага вперед. Под колбой лежал маленький обрывок бумаги, на которым дрожащей рукой было выведено: «Спасибо.» И пририсована маленькая звездочка, чем-то напоминающая его собственную. Альбедо почувствовал, как голова резко опустела: на смену четким мыслям пришла звенящая тишина. Он машинально сжал листок в своей руке, выжигая на нежных цветах дыру своими глазами, а потом, опешив, разжал ладонь и принялся разглаживать смятую бумагу. Когда записка приняла более-менее аккуратный вид, он положил ее себе в карман и медленно вышел на улицу, пребывая в некотором забытьи. В следующий раз он нашел себя на Утесе Звездолова. Холодный резкий ветер с моря дул в лицо, царапая его своими мелкими коготками, но яркое солнце, кажущееся так близко — стоило только протянуть руку — согревало и приятно припекало. Альбедо даже пришлось снять с себя свою накидку и оставить ее висеть на поясе. Со лба стекали капли пота, в перчатки будто залили по ведру воды в каждую, спина взмокла от физических нагрузок, но он продолжал подниматься выше и выше, по дороге останавливаясь у каждого куста и срывая по два или три цветка Сесилии. В его голове давно поселились странные, отчасти беспорядочные, мысли, которых отродясь не было. И, проведя так неделю, Альбедо смирился. Перестал волноваться и заменять их на правильные, логичные. Он поддался какому-то странному порыву, от которого замирало сердце и становилось легко на душе. И цепкий холодный ветер, пусть и освежал мозг и тело, напоминая о родном Хребте, но не выкидывал странные мысли, не мешал как оголтелому бегать по всему Утесу и собирать бело-зеленые хрупкие цветки Архонта Ветра. Когда в его руках набралось порядка тридцати с лишним цветков, а на всем утесе остались только оборванные стебли, Альбедо отправился в хижину, по дороге вдыхая сладко-горький аромат внушительного букета. Всю ночь он не мог найти себе места. По каким-то странным причинам сердце гулко билось в груди, эхом отдаваясь в ушах, тело не могло спокойно лежать в кровати, а ноги подводили, заставляя шагать из стороны в сторону в своей маленькой пещере. После возвращения с Утеса, Альбедо снова вернулся в хижину и обнаружил там неуютную пустоту. Сахароза где-то отсутствовала, в который раз оставив после себя легкий беспорядок: на полу лежали кучки разбитого стекла, пыльная крошка покрывала стол ровным слоем, клочки бумаги валялись по периметру всей лаборатории, а цветы, три тех самых злосчастных цветка, были вытащены из колбы и тонкой стальной булавкой приколоты к доске рядом с наскоро написанными рецептами, заметками и одной-единственной совместной фотографией. Альбедо чуть вздохнул и отвел от нее взгляд, чувствуя, как по лицу начала расползаться улыбка. Он отряхнул ноги, подошел к старому и пыльному креслу и свалил туда увесистый букет, стараясь не помять нежные головки цветков. Мозги впервые решили его подвести. Он отошел в середину хижины, встал лицом к креслу и замер, в задумчивости начиная ломать и чесать руки. Букет, привалившись к подлокотнику, смотрелся чуждо, еще более нелепо, чем три аккуратных цветка, но как-то уж слишком тепло и настолько лично, что, чтобы не успеть передумать, Альбедо тут же выбежал из лаборатории, продолжая беспокоить свои несчастные руки. Целый день он просидел в своем укрытии, безуспешно пытаясь отвлечься книгами, экспериментами и рисованием. В конечном итоге, устав от странного чувства, пожирающего изнутри и не дающего покоя, Альбедо вышел на улицу и направился по уже знакомой дороге, выученной за последнюю неделю как свои пять пальцев. У двери в лабораторию он замялся. Два раза поднял руку, и столько же раз ее опустил, хмурясь от осуждения своей нерешительности. Сердце снова забилось как сумасшедшее, а уши заложило. Альбедо хмыкнул и, решившись, приоткрыл дверь. Внутри горел маленький огонек лампы и небольшого самодельного камина. В полумраке он заметил движущуюся тень и, проследив за ней взглядом, наткнулся на погруженную в работу Сахарозу, иногда что-то бормочущую и ойкающую. Справа от нее, на небольшом металлическом крючке за красивую атласную ленту бирюзового цвета был подвешен связанный в пучок его собственный букет. Цветы, подвешенные вниз головой, возмущенно оттопыривали свои лепестки, и смущенно краснели внутри, длинными листьями пытаясь прикрыть свою эмоциональность. Альбедо мягко улыбнулся и открыл дверь полностью, встречаясь взглядом с растерянной и взволнованной ученицей, тут же вспыхнувшей знакомым нежным цветом. Лепестки трех Сесилий затрепетали.