Охота на лисицу

Green Apelsin – Охота на лисицу

Постоялый двор, который их капитан выбрал, чтобы укрыться от внезапно разыгравшейся бури, находился недалеко от причала, но и этого расстояния хватило команде, чтобы абсолютно каждый из них смог промокнуть до нитки. Ещё утром ничего не предвещало беды: небо было ярко-лазурным, воды спокойными, а резвый ветер помогал держать курс. Но ближе к обеду морская богиня, видимо, устала терпеть скуку и решила показать, на что способна. Служа на судне с тринадцати лет, с тех самых пор, как осиротел, Чонгук в свои девятнадцать ещё ни разу не видел таких волн – те были просто гигантскими! Чудо, что команде вообще удалось зайти в ближайший порт и высадиться без потерь. Пропитавшаяся дождем и солью одежда раздражала продрогшее тело, и все они, будто облезлые воробьи, сгрудились у большого камина в трактире, над которым как раз и располагалась гостиница. Много команде было не надо: пара комнат, где можно расстелить что-то и лечь прямо на полу, да очаг пожарче, чтобы не помереть к завтрашнему дню от заработанной лихорадки. Лишь капитан взял себе отдельную комнату, но то была его законная привилегия, которую никто оспаривать никогда бы не вздумал. Чонгук к капитану, да и к остальной команде относился нейтрально. Ещё когда лишился родителей, юноша понял, что привязываться к людям и уж тем более любить их – дело гиблое, а потому близко ни с кем дружбу не заводил. В мыслях у него было лишь море и желание заработать денег, чтобы было, что есть – обычная жизнь человека, не имеющего абсолютно ничего за душой. Рассуждать о большем, о высоком, не было времени и сил: работа в море отнимала все, но другой жизни Чонгук попросту не знал… или знал, но давным-давно позабыл. Тепло очага и место на полу у стены, куда можно было упереться спиной, сделали свое дело: паренька разморило. Не сопротивляясь, он прикрыл глаза, пока в уши его продолжала литься трактирная суета: пьяный смех, чья-то ругань и споры, а также разговоры более тихие, осторожные, к которым всегда невольно прислушиваешься. Как раз одна такая беседа и завладела чонгуковым вниманием. – Слыхали: говорят, сегодня поутру нашли ещё тело? – Ещё? Это что, получается, уже второе? – Ага, как же, второе… третье! Три тела после трёх ночей! – Во дела… так и подумаешь, надо ли тебе оно – по вечерам из дома выходить… – Да ведь говорят, первый мужик из дома на ночь глядя никуда выходить и не собирался. Поужинал с женой, затем они вместе легли спать. А наутро позади собственного дома-то его и нашли с порванной глоткой. – А второго где? – Второго у пристани, валялся в пришвартованной лодке… а третий сегодня, вроде как, у леса был обнаружен местными охотниками. Пошли проверить силки, а там он лежит… – И у всех, говоришь, глотки перерезаны? – Ага, перерезаны, как же! Порваны, говорю, будто клыками! – Может, с гор спустились хищные звери? – Это какие? Сроду хищников не было в этих землях! – Ну а кто же тогда глотки мужикам рвет, по-твоему? – Не знаю кто или что, но чувствую, что дело здесь нечисто… – Нечисто? Хах! Никак о духах хочешь нам сказки порассказывать? – Сказки сказками, да только, говорят, было уже здесь подобное… давно, правда, но было… – Было, не было… Делать с этим нам в любом случае что-то придется, иначе, глядишь, и кто-то из нас будет следующим, о ком заговорят. Мне этого вот не хотелось бы, я ещё свое не пожил, знаете ли. – А что делать… охоту нужно организовывать, да как тут организуешь, если на улице вон какой ураган. Как будто и правда какая-то ворожба! – Да, ураган и впрямь страшный, лет десять такого не было, а налетел как быстро… Ну ничего: закончится, и поймаем этого убийцу. Кем бы он ни был, в такую погоду глотки рвать не сунется – ветром сразу унесет и поминай, как звали. – Да лучше б унесло этого Ирода в самом деле, меньше будет мороки… – И то верно… Слова, что лились в чонгуковы уши, становились все тише и тише, мешались с потоком его собственных мыслей и тяжело оседали в голове, превращаясь в яркие и пестрые, словно бабочки, картинки сновидений. Чонгук под смеженными веками на них видел грозное море, хищных зверей, что выходят из леса и блестят в темноте голодными глазами, и чью-то кровь, залившую землю. Но все это не успело парня как следует напугать: грубо толкнув в плечо прямо носком ботинка, кто-то из команды гаркнул просыпаться и тащить свою задницу наверх, потому что трактиру пришло время закрываться. Но наверху, в общей комнате, оглушенной хором чужого храпа, сон Чонгуку будто рукой сняло. По стеклам маленького окна барабанил дождь, и дроби этой изредка вторили громовые раскаты, ветер взвывал в подворотне, и вся эта симфония ужаса заставляла сердце молодого парнишки сжиматься от неприязни. Понаслушавшись страшилок от местных пьяниц, ему теперь в ночной темноте было неспокойно и чудилось всякое разное. Хотя, казалось бы, что может с ним случиться здесь, в окружении его команды, под крышей гостиницы и за ее же толстыми каменными стенами? Ничего ведь… Чонгук, подобравшись к окну, выглянул на улицу. Сквозь разводы дождевых капель можно было рассмотреть луну, что зависла на небе, разогнав от себя облака. Та едва-едва начинала убывать, немного ночей успело минуть с полнолуния. Золото и серебро смешались в лунном свете и пролилось вместе с дождем на опустевшие деревенские улицы… опустевшие ли? Чонгук нахмурился, ближе приникая к холодному стеклу и чувствуя носом, как то от воды мелко дребезжит. В сумерках было плохо видать, но на улице точно кто-то был… двое людей. Одного видно чуть лучше: фигура, хоть и небольшая, облачена была в светлые одежды, да и кожа у человека на фоне темноты странно бледнела, что для данной местности было нехарактерно. Человек остановился на противоположной стороне улицы, где был расположен трактир, и, никакого внимания не обращая на дождь, как будто кого-то ждал. "Нет, не ждал…" – пронеслось у Чонгука в мыслях, когда второго человека рассмотреть получилось тоже. – "Не ждал… звал" Звал мужчину, одного из членов чонгуковой команды. Того самого, кто и толкнул не так давно своим сапогом. И тот шел на чужой зов сейчас так безропотно, а вскоре пропал вместе с человеком в белых одеждах, растворившись среди шторма и ночной мглы. Возможно, он пошел за распутной женщиной – такие похождения у команды были в порядке вещей, и никто им значения не придавал. Только сам Чонгук, доживя до своих лет, все равно со шлюхами встречаться отчего-то робел, при высадке на берег предпочитая лишь компанию одиночества. Женщины, конечно, привлекали его красотой – кто же в здравом уме откажется поглазеть на приятное глазу – но если глаза его радовались, то остальное тело молчало. Возможно, время его ещё не пришло. А что касалось личной жизни других – туда он нос свой совать права никакого не имел, и потому заставил себя наконец отпрянуть от окна и, кое-как умостившись в небольшом пространстве на полу у самой стенки, обнял себя руками и плотно зажмурил глаза. Помучившись какое-то время, Чонгук, уставший за день, все же заснул… ...и первой же по пробуждении его ждала новость о том, что рядом с трактиром, прямо на соседней улице, нашли четвертое мертвое тело. Принадлежало оно его товарищу по команде, тому самому, что разбудил Чонгука вечером, грубо толкнув сапогом.

***

Как и положено, человека, всю жизнь посвятившего морю, отдают водной стихии. В то же утро, пользуясь тем, что шторм на время утих, команда сколачивает гроб из голых досок, кладет туда тело и, отплыв с ним подальше от берега, сбрасывает в пучину, давая возможность упокоиться в объятиях морской богини. Чонгук в морских богов не верит. Зато верит в духов, что обитают не среди волн, а среди людей. Духов, что и сами когда-то были людьми, да вот только душа их отчего-то стала темной, злой и опороченной. Духи эти жестоки, встретить их к большому несчастью. Вот, во что верит Чонгук. Погруженный в свои хмурые мысли и память о том, что вчера невольно узрел, Чонгук упускает момент, когда на морском берегу остается совершенно один. Шторм вновь копит силы и не медлит в грудь ударить потоком шквалистого ветра, отгоняет подальше от морской кромки обратно в деревню, в трактир, где снова жарко горит очаг, и снова пьяницы обмывают кости очередному бедняге со вскрытой поутру глоткой. Вот только Чонгук не идет. Стоит и смотрит на водную сталь, что под собой прячет страшную, неподъемную глубину. Смотрит долго, пристально… и вдруг в водах как будто бы видит кого… Это… человек? Парень теряется, даже делает шаг вперед по мокрому песку, но, одумавшись, тормозит. Щурится, как может, пытается лучше рассмотреть. А в воде и правда есть человек. Бледное и абсолютно нагое, его тело скользит по волнам, но не тонет. Человек походит на лебедя, он… танцует как будто бы. Чонгуку начинает мерещиться, будто даже с такого большого расстояния он способен услышать переливистый смех и… зов? Чонгука… зовут… И когда им сделан второй уже шаг, кто-то вдруг больно стукает его по спине, прямо промеж лопаток, сведенных от холода. – А ну не смотри… и не слушай! Юноша вздрагивает, больше даже от испуга, а не от боли, что обожгла позвоночник. Оборачивается и оказывается вынужден вниз посмотреть, туда, откуда на него глядит сурово низенькая дряхлая старуха, опирающаяся на трость, которой, видимо, его и огрела. Один ее глаз изувечен бельмом, а другой же – зелёный, будто изумруд, и цепко смотрит на мальчишку, удивленно замершего при виде нее. – Чего встал? Али решил добровольно пойти лисице закуской? Тогда можешь смело в море шагать, уж она против не будет. – Вы о ком говорите, бабушка? Старуха вздыхает, смотрит на море единственным зрячим глазом – а там уж и нет никого, только волны, что взбиваются в пену, а над ними – черные тучи. Ни людей… ни лисиц. – Пойдем-ка отсюда, – говорит, качнув головой и тростью указывая путь, – давно ко мне гости не захаживали, хоть разбавишь старушечью тоску.

***

– Слышал уже, либо́, о лисицах? – зеленый глаз смотрит на Чонгука с прищуром, пока хозяйка разливает чай по двум деревянным кружкам. Сразу начинает пахнуть чабрецом и мелиссой, а продрогшее нутро требует скорей сделать глоток. Но и разговор выходит уж очень интересным, заставляя юношу растерянно хлопать глазами. – Слышал много чего, – отвечает, – но все ведь одни глупости. – Все ли? – старуха качает головой и, закончив с чаем, садится. – Что, например? – Ну, что у них под одеждой спрятаны девять хвостов, а за губами – клыки, прямо как у зверей. Что очень красивы, и никто не умеет противиться их красоте, даже если ты перед смертью окажешься… и что они всегда убивают тех, кто клюет на их чары. Завлекают собой и потом… Собеседница его позволяет на губах растянуться ухмылке, видя, как краснеет юнец. Им обоим известно, про что он так и не решился договорить, но и не нужно. Сказанного ей достаточно. Но после слов Чонгука они оба долгое время молча сидят, пока не выпивают весь чай. Наконец-то по телу парнишки растекается тепло, и дрожь от шторма перестает колотить. Но он все думает о том, кто скользил по волнам… неужели и правда то был не простой человек? Но чтобы лисица… А потом он снова слышит, как старуха бормочет, будто бы и вовсе не ему: – Говорят, случилось то давно… никто уж, наверное, и не помнит, а все, кто помнили – полегли в землю. Многие годы прошли, поколения сменились, деревня выросла. Но когда-то все здесь было другое: не было пристани, дорог из камня, и все жили здесь, рядом вот с этим домом, чтобы море недалеко. Ловили рыбу, ягоды в лесу собирали, охотились… В деревне все друг друга знали, людей было немного, да и приезжие здесь не появлялись. И жили в деревне две сиротки, – старуха вздыхает, улыбается с какой-то болезненной горечью, и Чонгуку кажется, что даже здоровым глазом она видеть не может, все смотрит сквозь. – Родителей их забрала пучина, когда шторм разыгрался вдруг посреди бела дня, а те вышли в море. И вот… пацаненку едва семнадцать исполнилось, сестре его и подавно – десять. Остались вдвоем, кое-как пережили зиму с божьей помощью да благодаря неравнодушным соседям. Вот только в деревне люди не только добрые были. Везде живут и хорошие, и плохие, всегда так. – Что-то произошло с ними? – Чонгук, увлеченный чужой историей, спрашивает обеспокоенно, подгоняя продолжить рассказ. А старушка как назло не спешит: за чайником тянется дряхлой рукой, медленно наполняет кружки и свою выпивает до половины. – Не с ними, – наконец-то даёт ответ. – С ним. Девчушка родилась проблемной – говорят, изъян у ней какой был. А вот паренек… красавец. Строен, высок, а лицо – будто нимфы лепили. Да еще скромен был и послушен, заботился о сестре, как мог, брался за любую работу, из сил выбивался, чтобы той было, что есть, в чем ходить и где спать. – И что же случилось с ним? – Случилась чужая жестокость, – старуха вздыхает. – Жадность и дикость случилась, которые скрылись за безнаказанностью очень успешно… Говорят, глаза у мальчишки были большими, как два моря. Ещё говорят, что когда однажды поутру его тело на берегу нашли моряки, глаза его, открытые, на море и смотрели. А сам он был мертвым и поруганным множество раз. Чонгук подавляет в себе волну сильной дрожи, переводит дыхание и как будто очнуться пытается, когда ненадолго прерывается старухин рассказ. Вот, значит, как закончилась эта история… но закончилась ли? – Но где же здесь про лисицу? – Как где? Везде, – перед ним разводят руками. – Лисицами просто так не становятся, здесь нужны сильные чувства, что душа с собой пытается унести в другой мир: страх, ненависть, боль от пережитого страдания. Паренек тот страдал очень сильно: уж в этом сомневаться не стоит. Страданиям его в другом мире не было места, а отпустить он их так и не смог, вот и стал он лисицей. Молодая бедная душа, которой жестоко оборвали жизнь… И теперь уже люди пожинают плоды. – Так он… мстит? – Не по своей воле. Лисицами правит Луна. Не всегда, но каждые десять лет та их зовёт, и лисы приходят на место, откуда их путь когда-то начался, чтобы вершить суд. Они голодны и жестоки, коварны, а сопротивляться им способны лишь единицы. Кровавое снова настало время… – И как долго оно не закончится? – Пока Луна не уйдет. Вот наступит новолуние, и вернется в деревню покой. Не будет Луны, и лиса станет свободна от ее приказов, снова сбежит… вернется за жертвой опять лишь через десять лет. – И неужели не существует никакой управы? Старуха, услышав вопрос, обратила на него свой тяжелый взгляд. Долго смотрела, так, что успела страх вселить и юное сердце заставить биться еще быстрее прежнего. – Нет на него управы, – отвечает, а после встает, чтобы кружки пустые забрать. – Утомил ты меня своей болтовней, возвращайся, откуда пришел. У моря так близко один больше не шастай, а увидишь еще раз кого странного – ноги уноси, пока он тебя не приметил и с собой не увел. Может, так спасешься…

***

Следующей ночью Чонгука сон настигает быстро, как будто раз – и вот он уже без сознания, где-то далеко. Но место знакомое… он уже был здесь сегодня. Вокруг него пляж, снова волны пенятся, снова чернеют грозные тучи над сталью глубокого моря… снова кто-то скользит по волнам. Все ближе и ближе. И поет свою тихую нежную песню. Голос тоскливый, глубокий и сладкий, как карамель. Он даже во сне по-странному Чонгука баюкает… зовёт… И юноша на зов откликается, шагает, не думая, в море и не чувствует холода. Ему тепло, хорошо, так приятно… А человек, зовущий его, все ближе, тоже навстречу стремится. Его тело будто и не плывет – танцует. Ткани одежды от воды тяжелеют и льнут к стройному телу, мужскому, правда, но нежному. И лицо прекрасное – тоже мужское, такое красивое, будто ненастоящее. Блестящие глаза в себе топят, улыбка режет без ножа и душит все, что осталось от воли. Чонгук руки протягивает, хочет коснуться дивного видения, но то как будто еще слишком далеко, хоть и рядом стоит, все лукаво ему улыбается… губы свои распахивает и шепчет что-то – за шумом волн не разобрать. Протягивает свои руки тоже, ладонями вверх, зовёт Чонгука еще глубже шагнуть, хоть он и так по шею уже… Он вдруг просыпается и изо всех сил пытается не закашлять от фантомного чувства забившейся в глотку воды. Озирается по сторонам и пытается в чувства прийти. Вокруг в темноте спит команда, в окно льется лунный свет, снова прорезавший тучи, которые за весь день так и не покинули неба. Чонгук головой мотает, старается больше пока не засыпать, а потому подтягивается на руках и выглядывает на улицу. И вдруг взгляд его за что-то цепляется. Что-то белое. Стоит на другой стороне улицы. Одежды развеваются на ветру и белые волосы – тоже. Прекрасное лицо спокойно, улыбка вверх тянет уголки пухлых, алых, как роза, губ. Тянет руки навстречу ладонями вверх… зовет. Чонгука зовет. Но затем начинает хмуриться, смотрит какое-то время на остолбеневшего в окне юношу, а после и вовсе опускает руки, пряча те в длинных рукавах, что касаются земли. Лисица наклоняет голову, как будто над чем-то раздумывает, а потом спиной к Чонгуку разворачивается и уходит в ночную тьму. Так никого с собой и не забрав.

***

Чтобы не терять время попусту, капитаном решено было пока торговать на местном рынке да присмотреть там же – может, найдется какой хороший товар, что потом можно было где-нибудь за морем продать подороже. Рынок в деревне богат оказался в основном рыбой да всякими мехами лесных мелких зверьков. Товар, спущенный с корабля, расходился хорошо, но самим членам команды мало чего приглянулось. Чонгук, начиная обходить узенькие торговые ряды по пятому кругу, тоскливо оглянулся на порт, где море все бесновалось, пугая чаек и пытаясь утянуть в пучину пришвартованные суда. Голова паренька после ночи, где кошмар сменился тревожной бессонницей, была тяжелой и мучила тошнотой с мигренью. Во рту было сухо, губы неприятно щекотал воздух, где ярко ощущался вкус соли. Мысль о море с собой привела и воспоминания о недавнем сне, о юноше, танцевавшем среди штормовых волн, и о его чудесном зове. Желание последовать следом за ним даже сейчас сковывало позвоночник колючим льдом. Оно обездвиживало, повергая в ужас, потому что превращалось в явь. Потому что лисицу Чонгук вчера – и днём, и ночью – видел своими глазами. И она его видела, звала… да только почему-то не забрала, не расправилась, как с остальными беднягами. Почему?.. Хмурый и погруженный в свои тяжёлые раздумья, Чонгук сам не заметил, как остановился перед одним из прилавков, где перед покупателями на бордовом сукне разложены были самодельные украшения и мелкие безделушки. Ракушки и перья, жемчужины, полудрагоценные камни и серебро. Сам парень украшений никаких на себе не носил да и не понимал, зачем люди столько денег тратят на подобную ерунду. Но другим, кажется, товар в лавке нравился, и зевак кругом нее столпилось довольно. Где-то под ногами зарычала собака, но почти сразу же злое рычание сменилось на жалобный испуганный скулеж, и хозяин собаки закричал на нее, чтоб заткнулась. А по правую руку от Чонгука послышался вздох. – Не люблю я собак, – голос, глубокий и мягкий, показался ужасно знакомым, а последовавший за словами короткий смешок, тронувший сердце мелодичными переливами, заставил затаить дыхание. Оборачиваясь, Чонгук уже понимал, кто там стоит у него за спиной. Внутри у юноши все затрепетало и одновременно без движения замерло. Казалось, что ноги больше не держат его, и скоро тело подхватит очередной порыв ветра, чтобы унести высоко, туда, где облака наливались черной неизвестностью. А перед Чонгуком в это время стоял лис. Прекрасный, утонченный, в белых одеждах с рукавами, что касались самой земли. Прямые, цвета серебра волосы лежали на плечах и струились вниз вдоль изящного тела, а ветер ни разу так и не тронул их. И все в лисе Чонгука притягивало… кроме, разве что, глаз. Те сияли, как две холодные бледные звезды, и будто вытягивали из смотрящего в них все тепло. Кричали юноше: только сделай шаг, и упадешь в омут. Подчинись, откликнись – и ничто уже тебя не спасет. Перед Чонгуком стоял убийца – хладнокровный, жестокий, каким сделали его когда-то сами люди. Перед Чонгуком стояла израненная душа, которой никто не пришел на подмогу, когда та в ней так сильно нуждалась. Чонгук боялся лисицу… но вдруг среди страха он сумел отыскать внутри сердца и жалость. И сожаление. Лисица склонила к плечу свою белокурую голову, нахмурила брови и сморщила нос. Плечи ее под тонкой накидкой передернулись. – От тебя несет жалостью, – произнесли алые губы, прежде чем скривиться. – Запах мерзкий, однако, признаюсь, что по отношению к себе от других такое ни разу не чуял. Обычно от мужчин пахнет вожделением, похотью… ты не хочешь меня, потому что, как я полагаю, ещё совершенно невинен, но жалость… так почему же тебе меня жаль? – П-потому что никто не заслуживает того, чем тебя наградила судьба, когда т-ты ещё был ч-человеком, – голос мальчишки дрожит, но отвечает он со вспыхнувшей в сердце уверенностью, и потому блеск в его темных глазах привлекает любопытную сущность лисицы. Она подается вперед, но тут же отступает обратно, будто себя одергивает. – Лучше пожалей тех, кого я забрал и ещё заберу, – хмыкает он бесцветным голосом, а затем отводит взгляд своих светлых глаз в сторону, туда, где ждет голодное море. – Обо мне не думай больше, не ищи и не попадайся мне на глаза. Радуйся, что, раз ты до сих пор непорочен, добраться я до тебя не могу. Но не смей переходить мне дорогу. После, не дав Чонгуку даже шанса осмыслить услышанное, лис отвернулся и будто по волшебству растворился среди толпы. Лишь на секунду ещё раз мелькнули белые полы его воздушных одежд, а суетящиеся люди вокруг как будто ничего и не видели… И лишь Чонгук все стоял, растерянно смотря на то место, где до этого стоял лис: смотрел своими холодными глазами и разговаривал красивым голосом, пленяя и пугая до мурашек. И как теперь о нем не думать, Чонгук не представлял.

***

Шторм не стихает ещё несколько дней. Непогода как будто захлопнула свою прочную клеть, заточив в ней жителей бедного поселения, обречённых на страх из-за неизвестности. Море в себя не пускает, все дороги прочь размыло дождем, лес жалобно скрипит и воет под гнетом шквалистого ветра. На улице хмуро, слякотно, и холод, пробравшись под влажную одежду, пробирает до самых костей. Но если хорошо приглядеться, среди облаков на грязно-сером небе можно увидеть месяц убывающей блеклой луны… Дни проходят, и каждый раз в утренних сумерках открывается очередное убийство. Остывшие истерзанные тела мужчин с каждым разом всё сильней повергают жителей в ужас, и вести о них рождают повсеместно нестихаемую панику. Разговоры о заведшейся неподалеку лисице становятся уверенней и громче, и в трактире теперь стоит не стихающий шум и гам. Чонгукова команда к тому времени потеряла уже двоих своих товарищей, и даже на лице их бравого капитана теперь можно заметить плохо скрываемую тревогу. Кто следующий: несчастный матрос или, быть может, он сам?.. Ответ на этот вопрос знает только сам лис, что днем скрывается от своих жертв под покровом морского тумана и лесной зелени, а ночью, когда сила его на пике, пробирается вновь на охоту в поселение людей. Чонгук слышал однажды вновь его тихую песню, и хоть та была сладкой, а сон так и не приходил к нему, на зов мальчишка не откликнулся и даже на этот раз не выглянул в окно, чтобы узнать, на самом ли деле по улицам бродит знакомый лис.

***

– Если так и будем сидеть, ничего не делая, скоро все поляжем в землю! – Правду говоришь! Бездействовать нельзя! – Да, верно, верно! Видно лисица чувствует, что наказания за все ее зло не следует, вот и не боится, продолжает охотиться каждую ночь, забивает нас, как глупый скот. Пора уже нам самим изловить демона. Спустим с нее шкуру и отрежем хвосты и уши, пока будет жива, чтобы больше мучилась! – И язык вырвем, чтобы не смела больше петь и нас зазывать! – Верно, верно! – Верно! Чонгук, невольно слушая речи озлобленных напуганных людей, все это время молчал, уставившись на жарко пылающий огонь в очаге. Руки он сжал на расставленных коленях, чтоб никому не было видно, как те трясутся. И на сердце его от чужих речей было неспокойно: там смешались и страх, и желание тотчас же подняться, куда-то убежать… куда бежать? Чонгук и сам не знал, только вот сидеть на месте, бездействуя, сил уже практически не было. Но он все равно сидел, все равно слушал. А мужчины тем временем набирали охотничий отряд и раздумывали, чем будет лучше ловить наглую охочую до людской крови лисицу. Думали начать морить голодом и растравливать собак, точить топоры и вилы, мастерить стрелы для луков. За голову демона договорились назначить награду серебром, чтобы больше собрать желающих, ведь известно, как жадность иной раз может с легкостью победить страх даже перед тем, чего не ведаешь. Шум в трактире становился все сильнее, и все сильнее по крыше барабанил холодный дождь, который затем и вовсе сделался градом. Льдинки его, казалось, били точно в чонгуково сердце, и, растворяясь затем в крови, поселяли внутри юноши нестихающие тревогу и боль. И ужас. Ужас, потому что, хоть ему и было жаль всех так хладнокровно убитых людей, смерти лисице Чонгук не желал.

***

В лесной чаще скользко, и под ногами то и дело хрустят мелкие ветви. Корни выступают из-под земли, только того и ждут, когда ты об них запнешься и покатишься по пологому склону кубарем… Вокруг тишина, воздух холодный и влажный, потому дышится им тяжело, а сзади на шее уже появилась испарина. Но с каждым порывом сквозняка мокрую кожу настигает озноб. Кое-где по сосновым стволам скачут белки, пользуясь тем, что дождь на время унялся, и небольшое количество солнечного света сумело пробиться сквозь тучи, освещая лесные поляны с низинами. Лесных троп в этой стороне леса не было, потому что ни ягод, ни крупной дичи здесь не водилось, а значит, спрятаться в округе было легче всего, оттого Чонгук и решил наведаться именно сюда, чтобы попытаться разыскать лиса вперед охотников. И пусть идея его была внезапной, и поиски свои он начал в порыве, внутреннее чутье говорило, что ошибки здесь нет. Так и случилось. – Либо ты глух и не услышал, что я тебе говорил, либо совсем дурак, – услышал он скучающий голос у себя за спиной и, вздрогнув, тут же обернулся. Лис стоял перед ним, облаченный все в те же одежды, что носил и на рынке. Светлые глаза смотрели на юношу из-под нахмуренных в недовольстве бровей. Чонгук, не думая, сделал к нему два поспешных шага, но лис, не мешкая, отступил, будто зеркало чужие движения. – Стой там и не подходи, иначе вскрою тебе глотку и брошу на корм волкам. Чонгук послушно замер, не рискуя подвергать сомнению услышанное. Лисицы, как он знал, слова свои на ветер никогда не бросали. Но отступать от своих планов юноша не собирался даже под страхом нависшей опасности. В конце-концов, Чонгук знал, что идет навстречу с убийцей, настоящим демоном, прожившим в лисьей шкуре не одно десятилетие и не знающим жалости. – За твою голову в деревне объявлена награда серебром, – произнес он, но на лисицу эти слова, казалось, не произвели никакого впечатления. – Охотники хотят поймать тебя и содрать шкуру заживо, отрезать уши и хвосты! – Ну, тогда удачи им их найти, – фыркнул позабавленный лис, руками расправив подол своего одеяния. На полных губах заиграла улыбка, и всего на мгновение между ними мелькнули острые белые клыки. – Так ты сюда забрел, нарушив мой приказ, только чтобы рассказать мне об этом пустяке? – Пустяке? Они собираются убить тебя! – не думал сдаваться Чонгук, опять он шагнул к лисице ближе, и та недовольно прищурилась. – Почему ты просто не уйдешь?! Ты ведь можешь… можешь делать то, что ты делаешь, где-нибудь еще, где о тебе никто пока не знает. – Предлагаешь мне убивать в другом месте? – демон усмехнулся, глаза его как будто потемнели, наполняясь непонятными Чонгуку эмоциями, взгляд потяжелел. – Ты, человек, ничего не знаешь, не понимаешь, как устроен мир и какова в нем моя роль. Все еще жаль меня? После всех зверств, что я сотворил, тебе еще меня жаль?! – лис рассмеялся, но не было в звуке его красивого голоса ни капли веселья. – Прекрати обманываться моей красотой, сладким голосом и изящностью тела, глупый маленький мальчик. Уходи и оставь меня в покое, пока я не исполнил свою угрозу и не пресек твою жалкую жизнь, в которой ты еще ничего не познал и не достиг! Убирайся! Не смей думать, что что-то знаешь обо мне. И не смей больше заходить в этот лес! Лис оскалился, глаза его сделались полностью черные, а среди волос на макушке появились острые уши, за спиной, шурша лёгкой тканью, зазмеилось несколько пушистых серебристых хвостов. Демон зарычал, и его грозное рычание побудило испуганного мальчишку бежать. Прочь, все быстрее, поскальзываясь на мокрой листве и стирая ладони о жесткую кору древесных стволов. Рычание слышалось ему до тех пор, пока он не вывалился кубарем на лесную опушку, от которой до деревни, утонувшей в вечерних сумерках, было рукой подать. Чонгук отсюда видел, как нестройной вереницей к лесу идут мужчины с горящими факелами и оружием в руках. Рядом с ними крутились охотничьи псы, чей лай разносился по всей округе в унисон с мужской руганью. Отряд направлялся в чащу на поиски лисицы. Чонгук, спрятавшись за большим стволом, проследил, как люди скрылись в глуши, и стоял, пока не стихли их голоса. Только после он, переведя дыхание, на неслушающихся ногах медленно побрел в сторону постоялого двора, пока ночь окутывала его со всех сторон. Охотники вернулись из леса ближе к утру, волоча за собой бездыханный труп. Но принадлежал он не лисице, а некогда их товарищу, истерзанному и умервщленному демоном в очередной раз. Лисица сумела забрать свое.

***

Проходит целая неделя с тех пор, и Чонгук решается вновь заглянуть в ту часть леса, где обитает демонический лис. Поселение за это время ни дня не могло прожить спокойно. Женщины прятали детей, старики запирали ставни, а озлобленные мужчины, не имеющие и шанса выйти в разъяренное море, сидели по кабакам и рычали о том, как порвали бы лисице глотку голыми руками, попадись она им на глаза. Да вот только, сыпля гневом и яростью, каждый из них забывал, что весь мужской род пред демоном этим бессилен… ...Ну, или почти весь. Чонгук всю эту неделю был задумчив и с командой своей весьма скуп на эмоции. Не спешил обсуждать лисицу и то, как надолго шторм затянулся, будто это природа специально готовит их всех на верную смерть. Мальчишке было известно чуть больше других, и совесть его потому не ленилась сожрать. Каждое утро слыша новости о том, что снова у лисицы был пир на чьих-то костях, юноша сжимал крепко челюсть до скрипа зубов и жмурил глаза. Он ведь… мог это все прекратить… Ему бы только набраться смелости и пойти самому на лисицу, раз чары ее над ним не имеют никакой власти. Известно, что демонов этих возможно убить, как и людей, так почему же он все еще здесь? Почему раз за разом безучастно следит, как с лесной опушки несут очередное остывшее тело? Это ведь чей-то муж, отец или друг… их жизни – жизни людей – обрываются в угоду демонической твари. А Чонгук… Чонгук просто глупый мальчишка, повелся на лисью красу! Даже никаких чар ему не нужно было, лишь бросить взгляд на диковинное создание!.. Поэтому, преисполненный жесткой решимости, он отправляется в лес на самой заре. В ножнах на поясе, спрятанный под длинным подолом рубахи, покоится острый короткий клинок, и владеет им парнишка искусно – его этому учил когда-то сам боцман, чтобы от Чонгука, если что, была какая-то польза. И польза будет, если все этим утром пойдет, как надо. И в деревню Чонгук возвратится, неся с собой лисью голову. Хватит с него ворожбы и невинных смертей. Старуха у моря сказала, что управы на этого лиса никакой не найти, и пусть так. Раз усмирить зверя не выйдет, придется убить. В лесу – как в прошлый раз – сыро, скользко и влажно. Лучи восходящего солнца, с боем миновав тучи на небе, тянут свои золотистые нити меж широких стволов, поджигают радугой капли воды, что собралась на листьях. Лес просыпается и начинает свою дневную рутину, а Чонгук тихо переводит дыхание и бредет дальше вглубь. Шелест крон глушит звук его осторожных шагов, а сам Чонгук внимательно осматривается кругом, подмечая, что уже был там, куда ведут ноги. Мысль его проста: если лис охотится ночью, то днем – набирается сил. Значит, сейчас, на рассвете, уставший, он должен где-нибудь спать. Лисы, как известно, живут в норах, и если демон Чонгуку встретился здесь, то не просто так... Вдруг, испуганно задержав дыхание, юноша проваливается одной ногой в неглубокий овраг. Резко под его весом хрустят сухие ветки и сосновые иголки, и весь он замирает, пристально оглядывая землю. И понимает, что угодил в странное углубление, старательно укрытое папоротником и толстыми побегами плюща. Дрожащей рукой отведя лианы чуть в сторону, а второй рукой накрыв рукоятку клинка, Чонгук шагает во тьму. И даже ничего пока что не видя во тьме, понимает – он здесь. Глаза, привыкшие за годы на корабле к темноте трюма, быстро смиряются с отсутствием света и делают зрение четче. Чонгук и впрямь оказался в норе, та с довольно низким потолком, и пол ее выложен толстой периной из мха. Побеги дикого вьюнка протянулись по камню и земле, и их мелкие белые цветы – как будто гобелены на стенах домов зажиточных купцов. В норе больше нет ничего… кроме ее законного хозяина, который в центре уютно устроился на мху, из которого соорудил себе настоящее гнездо, и тихо, как положено настоящему лису, сопит. Чонгук на него смотрит и не может взгляд отвести. Опасный безжалостный хищник перед ним сейчас беззащитнее некуда, такой уязвимый, что в человеческом сердце даже неожиданно щемит от боли. Красивый, как и всегда… только одежда на нем другая, лишь простые штаны и широкая рубаха, в рукавах которой лис прячет свой нос. А ноги его… укрывают хвосты. Их целых восемь, и те все точно лисьи – серебристые и на вид мягкие-мягкие, что хочется подойти и коснуться. В сердце продолжает болеть, пока чонгукова ладонь крепко сжимает холодную рукоять. Ноги напряжены, но не двигаются, как и все тело. А голос разума отчаянно шепчет: "Иди! Это твой шанс! Перережь глотку лисице, пока она спит, и все сразу закончится, сделай, что должно!" По спине бежит пот, руки дрожат, а глаза все смотрят на лиса, не отрываясь. Такой беззащитный, красивый… и нет сейчас в нем ни злости, ни жажды исполнить месть за свои обиды. Он… живой, он дышит! И он, должно быть, так чудовищно одинок… Ладонь безвольно соскальзывает с рукояти клинка и повисает по шву, а из горла вырывается поверженный вздох. Тут же лисица открывает глаза. В них на секунду блестит острый вертикальный зрачок. Оба – и демон, и человек – замирают. Лис внимательно смотрит, оценивает незваного гостя, но, учуяв, видимо, что угрозы нет, расслабляется. Хвосты, мерцая серебряным мехом, плавно шевелятся, чтобы распушиться на мхе за спиной. – Видно, ты все же дурак, – тянет лис и привстает на локте, Чонгук чувствует, как сжимается и начинает першить его горло. – Или просто успел за неделю соскучиться? Парень не знает, что отвечать, лишь смотрит на лисицу, расстроенный и жалкий, потому что, слабак, не смог забрать жизнь, пусть даже у того, кто забирает жизни других. Чонгук просто… правда не может, не хочет трогать это существо, даже если оно ужасно и несет в себе саму смерть. Для самого Чонгука этот лис будто совсем другой… А демон вздыхает тем временем, рассматривает парнишку уже с нескрываемым любопытством и садится, скрестив перед собой ноги в широких штанах. На макушке шевелятся белые лисьи уши, вот же чудеса… – Я пришел, потому что хотел убить тебя, раз ты не можешь меня заворожить, – вдруг признается честно мальчишка и делает шаг ближе к лисе, а та ухмыляется мягко и кивает. – Знаю. И почему не убил? – Не могу, – вздыхает Чонгук. – Не хочу. – Я ведь не остановлюсь, – давит лис, хищно мерцая глазами во тьме, – продолжу до самого конца, пока не настанет время уйти. Уже следующей ночью кого-то ещё утащу и убью. – Говоришь так, будто хочешь, чтобы я сейчас зарезал тебя. – Кто знает… – лис все ухмыляется, зябко плечами ведёт. – Холодно… – Как ты можешь замерзнуть, ты же ведь… – Демон, – ничуть не смущаясь, договаривает за ним лиса, но затем вздыхает. – Тебе не понять. Холод – мое вечное проклятие, он всегда со мной, и унять его может лишь человеческое тепло. Тепло живого тела. – Значит, подойдет и мое? – говорит, не подумав, Чонгук, но после заметно тушуется, растерянно смотря на позабавленную чужим любопытством лисицу. – Если не боишься, можем проверить… – и откатывается слегка из центра гнезда, будто подзывает прилечь. Хвосты в предвкушении мягко постукивают по полу. – И что, даже не попытаешься сделать меня своей следующей жертвой? Лис на это лишь фыркает. – Я, кажется, уже говорил, что не заинтересован в твоей до безобразия невинной душе. Можешь не бояться меня, глупый. Мне не хочется тебя убивать, но поспать в кои то веки в тепле я был бы не против. Тело Чонгука будто и вовсе не способно слышать глас разума, само движется ближе к демону, позволяя лисице цепко ухватить его за руку и с довольной улыбкой уложить на перину из мха. Легкое тело жмется к Чонгуку, и лис прячет холодный нос у его теплой шеи, снова начиная сопеть, как делал это во сне. Чонгук лежит, не двигаясь, и поверить не может, что все это сейчас наяву происходит с ним. Чтобы он… рядом с демоном… – Но вдруг я воспользуюсь шансом и все же убью тебя? – неуверенно шепчет юноша прямо в острое лисье ухо, а тот на это мягко смеется. – Не убьешь, – возражает он, и голос лисицы уже звучит сонно, будто мурлыканье. – Слишком уж светлый душой… Чонгук хмурится, недовольный, что лис может его так просто читать. Но тот полностью прав, и поэтому тело мальчишки наконец расслабляется, будто какие-то чары все же на него действуют – сон заставляет рассудок становиться тяжелым, словно внутри все погружается в плотный туман. Когда вообще Чонгук в последний раз ночами спал и не видел кошмаров?.. – Мое имя Чонгук, – вдруг зачем-то он шепчет во тьму, замечая, как от этого снова шевелятся чужие хвосты. – А ты... – Обычно все зовут мерзким чудищем или демоном, – бормочет лис, – но очень давно, когда я еще был другим, меня звали просто Тэхён. "Тэхён", – пробует Чонгук его имя в уме и, чувствуя, что руки его ненавязчиво касается мягкий хвост, прикрывает глаза.

***

Через пару дней шторм наконец-то стихает. Измученные местные жители, пока боязливо, покидают дома, выходят к морю, чтобы своими глазами увидеть спокойное море. Ветер с утра совсем легкий, низкие волны колышат ярко-синюю воду и отражают лучи жаркого солнца. Чонгук переводит дыхание, наблюдая за тем, как лица людей преображает надежда на то, что все страшное осталось наконец позади. Сам же он смотрит туда, где почти незаметно в небе висит бледный и совсем уже тонкий полумесяц уходящей луны. Он знает – силы лисицы тоже вместе с ней убывают, сходят на нет, и скоро все наконец-то закончится. Для всех них, но не для Тэхёна, который через десять лет обречен снова вернуться и нести свою месть. Чонгука к тому времени в этой деревне, конечно, не будет… – Море ясное, и ветер добрый, – довольно говорит капитан, подозвав к себе всю команду. – Если завтра погода останется прежней, отчалим в это же время. Моряки облегченно вздыхают, услышав слова капитана. Души их, не привыкшие к твердой земле, зовет море, и мужчинам хочется наконец-то под ногами почувствовать, как колышется мощь глубокого океана. Чонгук вопреки всеобщей радости не спешит тянуть губы в улыбке, он хмур сегодня весь день и не чувствует облегчения. Он… уплывать вдруг совершенно не хочет? Хочет остаться? Взгляд с моря на берег скользит, а дальше – в дремучий лес, где сейчас, как юноша знает, в норе отдыхает лисица. Он с того дня, как они заснули рядом, Тэхёна больше не видел. Проснувшись в норе на закате в полном одиночестве, Чонгук ощутил себя настоящим глупцом и поспешил убраться из леса туда, где ему место. К людям, каким был он сам. Такова ведь и была суровая правда: Тэхён – демон, Чонгук – человек, и этим все сказано. Вот только… почему же на душе у мальчишки все равно так тяжело?.. – Идёмте же! Отпразднуем добрую погоду и то, что морская богиня наконец-то над нами смилостивилась! – боцман машет рукой, и радостные моряки живо идут вслед за ним, оживленно поддержав намечающуюся пьянку. Чонгук понимает, что отказать старшему не имеет права, потому шагает следом за всеми. Вдруг на плечо его ложится тяжёлая рука, и юноша, обернувшись, видит рядом с собой капитана. Тот улыбается, и его густые усы, тронутые сединой, изгибаются над верхней губой. – Идем, Чонгук. Уж больно ты хмурый… уж прослежу, чтобы тебе сегодня налили полную чарку. Отдохни хорошо перед тем, как отправимся в путь. Команда покидает морской берег и идет в кабак, который уже успел стать родным, чтобы до глубокой ночи там праздновать долгожданное расставание с сушей. А Чонгук… Чонгук, кажется, не рад расставанию…

***

Все расходятся на боковую, когда время перевалило отметку полуночи. Ясный день сменили серые сумерки, а их – тихая звездная ночь во главе с полосой золотистого месяца. Тэхён уже завтра должен был остановиться… как и Чонгук. А пока юноша выходит за границы деревни и бредет в чащу леса с намерением попрощаться. Его захмелевший рассудок терзают уныние и такая тоска, что хочется, подобно зверю, выть и рычать. Шаги у мальчишки тяжелые, веки норовят опуститься, но настырности ему не занимать, и потому он продолжает свой путь в никуда. Не думает даже, как собрался лиса ночью искать, ведь в норе того сейчас точно нет – демон в это время охотится… Так и есть. Чонгук замирает, уловив странные звуки. А затем осторожно принимается идти уже на них и вскоре выходит к границе небольшой поляны, на которую проливается мягкий лунный свет. Поляна эта поросла короткой душистой травой, но трава Чонгука в это мгновение волнует в последнюю очередь, потому что на ней… На ней двое мужчин. Один лишь смутно Чонгуку знаком, он деревенский, живёт на самой окраине и потому в кабак редко захаживает, а вот второй… второй это Тэхён. Тело демона, лишенное всяких одежд, мерцает будто бы изнутри. Кожа даже на вид гладкая и мягкая, в изгибах изящных ключиц прячутся тени. Белые волосы разметались по плечам, восемь хвостов шевелятся за спиной, а узкую талию в то время жадно ласкают чужие грубые руки. Чонгук задыхается. Он хочет тут же отсюда уйти, вот только открывшийся вид одновременно гонит от себя и уйти не даёт. Пленит, тянет, приказывает остаться и продолжить смотреть, пока в груди все сжимается от чувств, каких раньше ни разу с ним не было. Прекрасная лисица движется сверху мужчины, кусает свои пухлые губы клыками и хищно щурит глаза с вертикальным зрачком. По поляне разносятся шумные звуки дыхания. – Ты прекрасен, – мужчина стонет, захлебнувшись в словах. Руки, гладят в благоговении стройное тело. – Я хочу, чтобы ты остался моим навсегда… – Ты ведь и ей так говорил, – шепчет вдруг лис, склонив голову к плечу, и замедляется, когда на опьяненном лице мужчины он видит замешательство. – Той девочке, которую заманил в свой дом и там обесчестил. Помнишь? Кажется, ей было одиннадцать… Слышал ведь, как она кричала? – глаза лисицы наливаются черным, пронзают опешившего мужчину звериным голодом, и тот начинает беспомощно трепыхаться в плену вдруг сделавшихся крепкими рук. – Помнишь, как она плакала, говоря, что ей больно? Как умоляла тебя прекратить и не рушить ее судьбу?! И что ты сделал?! Мужчина силится скинуть с себя озлобившегося демона, но не выходит – он уже под его путами, уже в ловушке и стал очередной жертвой, обреченной на смерть. Он уже практически мертв, потому что… – Все, что ты отнял у нее, я теперь отниму у тебя. Потому что в мире всегда существует баланс, и такое ничтожество, как ты, не смеет его нарушать! А дальше лисица вспарывает своей жертве глотку выросшими на пальцах когтями. На сочную траву черными каплями брызгает кровь, и в той топится предсмертный испуганный крик. После на поляне сразу же устанавливается звенящая тишина. Тэхён все еще сидит, совершенно обнаженный, верхом на своей почившей жертве, по тонкому запястью его вниз к предплечью стекает горячая кровь. Он прикрывает глаза, а затем глубоко шумно вдыхает, запрокидывает голову, чтобы найти взглядом луну, что-то беззвучно шепчет, пока слабый холодный ветер сцеловывает слова с пухлых губ. А потом лисица вздрагивает и быстро встает, нагота прекрасного тела скрывается за множеством пушистых хвостов, и демон переступает через тело мужчины, отходя от него подальше. И лишь затем вдруг произносит в темноту: – Ну что, представлял ты себе это так же? Чонгук вздрагивает, понимая, что лис обратился к нему, и медленно выходит под лунный свет, чувствуя себя при этом абсолютным глупцом, ведь Тэхён уже несколько раз раньше говорил, что способен его учуять. Они остаются стоять друг напротив друга, и юноша, спохватившись, снимает с себя плащ, протягивая лису, чтобы он смог прикрыться. Тот, скользнув взглядом по предложенной вещи, хмыкает, но не отказывается и кутается в ткань, после довольно вдыхая оставленный на ней запах. Белые уши прижимаются к голове, а Чонгук наблюдает за Тэхёном и не может поверить, что это он всего пару минут назад без сожалений убил… И по разговору, который Чонгуку услышать пришлось, нетрудно понять, что убил Тэхён насильника. И значит, что все это время он вел охоту на подобных ему, вот оно что… – Зачем пришел на этот раз? – Попрощаться. Лис кивает, ответом будто и не удивлен. Убирает волосы за спину чистой рукой и пускает на губы улыбку. Изгиб ее мягкий, погружает парня в странное тепло. – Завтра команда отчаливает в море. И я вместе с ней. – Хорошо. – А ты разве… – Завтра новолуние, так что тоже стану волен убраться отсюда подальше и жить в покое еще десять лет. Чонгук кивает и дальше молчит, не зная, что ещё лису сказать. А тот вздыхает, замечая, что сильно испачкался, и предлагает пройти в лес к месту, где течет родник. У воды обоим становится спокойней, там нет удушающей тишины, да и тел убитых насильников – тоже. Лисица тщательно смывает с себя грязь и со временем как будто оттаивает, становится живее, и снова бледный взгляд ее наполняется любопытством. Тэхён разглядывает Чонгука, хитро улыбаясь, расспрашивает о всяких человеческих глупостях и о том, что юноша мог видеть за морем. Чонгук отвечает, не замечая, как и ему делается легче тоже. Лиса не кажется страшным демоном, от нее не веет опасностью, и шлейф смерти пропадает, будто его никогда не было. Вместе с Тэхёном Чонгуку вдруг так легко, как ни с кем не было. С ним спокойно, будто какие-то чары лисица все равно на него наложила, чтобы прибрать к рукам хотя бы вот так. Не тело, не душу, так… хотя бы сердце. То сжимается жалобно, а потом ни с того ни с сего пускается вскачь, внутри поселяя волнение, будто затапливая Чонгука бушующим морем. И в море том смерчи танцевать начинают к моменту, когда Тэхён вдруг смеется ни с того ни с сего и толкает Чонгука прямо в ручей. Парень фыркает, зло дёргает лисицу в ответ, стаскивая в воду с широкого камня, и теперь они уже вместе барахтаются, хохоча, пытаясь выбраться туда, где сухо и нет острой гальки. Обоим после купания холодно, и поэтому они спешат добраться до лисьей норы, где на мху удастся быстрее обсохнуть. Тэхён развешивает их вещи, Чонгуку отдает штаны, которые юноша на лисице уже раньше видел, а сам натягивает на голое тело длинную рубаху и сворачивается клубком в своем гнезде, не забыв оставить достаточно места для гостя. – Я скучал по твоему живому теплу, – тихо бормочет демон и старается прижаться теснее. Несколько его хвостов прозорливо дергаются и щекочут чонгукову кожу. – Когда ты бываешь с теми мужчинами, ты… ты ведь тоже чувствуешь их тепло? – Обычно именно это меня к ним и толкает, – вздыхает Тэхён, отвечает он нехотя и взгляд опускает куда-то на мох. – Не могу терпеть ночной холод, а затем слышу, как стучат их сердца, вижу их злые мысли, и дальше… дальше ты сам уже видел. Тут нечем хвастаться. – Значит, от твоего выбора эти убийства никак не зависят? – Выбирает всегда только луна, я же – всегда подчиняюсь. – И что, неужели нельзя это как-то… прервать? Техён, услышав вопрос, вдруг смотрит юноше прямо в глаза, смотрит задумчиво и долго. Светлый взгляд красиво мерцает и ворожит, путает мысли и безмолвно о чем-то предупреждает. – Можно. На это есть два пути: убить меня в тот момент, когда я по-человечески беззащитен… – и стопорится. – А ещё? – настойчиво спрашивает Чонгук, хмурясь. – Как сделать тебя свободным так, чтобы ты не умирал? – Так не выйдет, – лис улыбается, но улыбка его быстро уходит с лица, и само лицо прячется у Чонгука на груди. – У нас ничего не получится. – Почему? – Потому что, – вздыхает лис. Прохладная ладонь его раскрывается прямо напротив чужого сердца, мерно стучащего внутри живого тела. – Я знаю, что ты очень устал. Спи, Чонгук, и больше не переживай обо мне.

***

Следующим утром они вместе встречают рассвет. Взявшись за руки, стоят на вершине крутого обрыва, над самым морем, и наблюдают, как тяжелый солнечный шар медленно выплывает из океанских глубин. Тьма в страхе бежала прочь, а небо наливалось пурпуром и затем светлело до яркой лазури. А Луна – исчезла. У Чонгука на душе неспокойно и тяжело, тревога давила на плечи с такой страшной силой, что трудно было дышать. Будто плохое предчувствие все не давало ему проститься с лисицей, а Тэхён, видно, чувствовал, как его отпускать не хотят, пронзительно смотрел в глаза и прижимал к голове серебристые уши. Но после – сам потянул за собой и по тропам, что знал только он, проводил до деревни, а сам остался в лесной границе, за нее не сделав и шагу. – Я ведь больше никогда тебя не увижу? – произнес напоследок Чонгук, пытаясь глазами запомнить красивого лиса, на губах у которого дрожала улыбка, а светлые глаза с вертикальным зрачком – щурились. – Никогда, – ответил ему лис и тихо вздохнул. – Как и я тебя, глупый человек. Но всегда буду помнить. – Я тоже всегда буду помнить, – Чонгук шагнул было обратно к нему, потому что сердце на этом моменте в груди заныло уж очень болезненно, но лис сразу же отступил в сторону, как и тогда, при первой их встрече в лесу. – Тебе этого делать не нужно, – покачал Тэхён головой и грустно усмехнулся. – Лучше забудь. И живи, будь дальше таким же глупым, как есть, только впредь, если встретишь лису, никуда за ней не ходи. – Мне другие теперь не нужны… – Будь счастлив, Чонгук. Перебив его, лис ушел. Скрылся за зеленью пробудившегося леса, оставляя Чонгука там, где он должен быть, возвращая его людям назад. В первый раз возвращая кого-то и в первый раз чувствуя столь сильное желание присвоить себе. И не душу, не тело… а сердце.

***

Команда с похмелья работает вяло, и даже морской бриз не приносит мужчинам желаемого облегчения, но оно и к лучшему – вряд ли кому-то из них сейчас под силу заметить, в каком скверном настроении пребывает их младший товарищ. Чонгук же не может перестать думать о расставании с лисом, о том, что тот для него станет потерян, как только корабль отчалит от проклятого берега. Море теперь кажется чуждым, и бескрайний простор пугает маячащим в нем одиночеством. Чонгуку непонятна морская романтика, зато он с малых лет знает, как изнутри точит голод, как ноги болят от беспризорных скитаний и как ломит тело после несправедливых пинков. Чонгук хорошей жизни не знает, знает только, как выживать и трудиться… знал. Вот только с Тэхёном как будто мальчишке открылось другое… и истина эта теперь имеет ценность гораздо большую, чем все остальное. Ослабевшие руки путают тросы и не могут связать путного узла. Боцман, это заметив, с руганью отгоняет Чонгука от борта и приказывает драить палубу. За всем этим задумчиво со своего мостика наблюдает капитан. У того муки похмелья нет ни в одном глазу, одну руку он держит на руле, а второй по привычке крутит усы. Мужчина зорко бдит за своей командой и все думает… Ветер сегодня тихий, практически штиль. – Нет, сегодня мы не отчалим, – принимает капитан решение и оглядывается на деревню, где тихим ходом кипит своя жизнь. – Останемся еще на сутки, глядишь, завтра будет сподручней… да и здесь еще остались неоконченные дела…

***

– Тэхён! – юноша, в кромешной темноте едва разбирая дорогу, бежит в лес дальше и дальше. В груди у него полыхает пожаром, но он все равно не останавливается, окрыленный своими эмоциями, что бьют через край. У них есть еще одна ночь, ещё целая ночь им двоим! – Тэхён, это я! И случается так, что они, потерявшись во тьме, налетают друг на друга и чуть не валятся наземь, но хватаются друг за друга, шумно дышат. – Я не уплыл, – бормочет Чонгук, крепко сжимая за талию чужое стройное тело. – Я знаю, – шепчет Тэхён, – я наблюдал за кораблем. Что случилось? – Отчаливаем завтра, у нас есть еще ночь… Лисица в объятиях дрожит и льнет к парню теснее, тонкие пальцы цепляются за ткани одежды. Тэхён глубоко дышит, купаясь в сладости человеческого запаха и слушая, как бьется совсем-совсем рядом живое человеческое сердце, разгоняя по венам теплую кровь. – Сегодня в лесу может быть небезопасно, – произносит он и, отпрянув, тянет Чонгука за руку вслед за собой. – Нужно укрыться. Идем. Оказавшись в норе, Тэхён поджигает в ней несколько толстых свечей и убеждается, что вход за ними надежно закрыт толстыми лианами плюща. По лисьему виду кажется, будто тот о чем-то волнуется – хвосты беспокойно извиваются туда-сюда, и уши, навострившись, обращены во слух. – О чем ты переживаешь? – Чонгук хмурится. – Тебе что-то угрожает. – Сегодня новолуние… – вздыхает Тэхён и устало смотрит на него в ответ. – Без луны я лишен своих сверхъестественных сил, а это значит… – ...Что тебя возможно убить. Лисица грустно улыбается и покорно склоняет голову, садясь в гнезде перед человеком. Чонгук опускается следом, подползает так, чтобы быть близко, тянется к чужим ладоням, чтобы сжать их своими. Те, как и прежде, холодные. – Этой ночью я беззащитен, – подтверждает Тэхён, – и никакой опасности не способен нести: не смогу ни убить, ни забрать у кого-нибудь душу, ни соблазнить… Мои чары этой ночью спят и проснутся лишь на рассвете, а пока… – И ты пустил меня к себе? Не испугался, что смогу, узнав о твоей слабости, причинить тебе вред и забрать твою жизнь? Тэхён улыбается и придвигается к Чонгуку ещё ближе. Лисица все еще мелко дрожит, и дрожь эта передается Чонгуку, когда он на губах ощущает чужое дыхание. – Все потому, что у меня теперь есть слабость страшнее той, на что обрекает луна – это ты. Так что, если хочешь – забирай. Все забирай, меня всего. А дальше губы уже на губах, а руки ладонями шарят по коже, нетерпеливо стремясь сорвать мешающую одежду. Поцелуи голодные, в них жар борется с холодом, делясь своей жизнью, и стопорится дыхание. Нежное лисье тело льнет к сильному мужскому, еще непорочному, но до боли желанному и желающему. Тэхён, обласканный светом луны, бледен, Чонгук, всю жизнь проходивший под солнцем – будто золото. Их пальцы ложатся в крепкий замок, и тела также крепко друг с другом пытаются слиться, пока на фоне их окутывает шорох сухого мха, шелест мятой одежды и тихие стоны. Лисица целует нежно и бережно, оседлав узкие загорелые бедра и касаясь внизу своим тазом так приятно, что из глаз искрами. Губы льнут к коже щек и чувствительной шее, клыки осторожно кусают ключицы, а сам Чонгук не может остановиться и перестать ладонями скользить по худощавой спине, чувствуя пальцами мягкие выступы ребер. Перед ним сейчас – совершенство, и он это совершенство так отчаянно любит, что от происходящего задыхается. И пусть сейчас не была бы ночь новолуния, пусть Тэхён после близости смог бы забрать его душу, Чонгук бы все равно не пожелал остановиться. Пусть лисица тоже забирает все, что только захочет, Чонгук и так уже себя отдал. Ладони все ниже скользят, накрывая упругие ягодицы и сжимая их так, что Тэхён целовать его перестает, прогибаясь в спине, жмурится и тихо шипит. В глазах его после того, как он их раскрывает – острый голод вперемешку с желанием. Чонгук на этот раз первым подаётся, целуя его. Языки сплетаются в тэхёновом рту, пока мужские пальцы с ягодиц скользят все ниже и ниже… И после лис громко стонет в поцелуй, руки его зарываются пальцами в черные чонгуковы волосы, тело льнет ближе красивой волной, как будто в прилив. Внутри у него гладко и горячо, все трепещет и обильно течет, о чем Чонгук не подозревал, но списывает это на особую лисью магию: все-таки, как-то раньше Тэхён ведь уже был с мужчинами… – Не переживай, мне больно не будет, – будто догадавшись, о чем он задумался, подтверждает Тэхён, прежде чем начать целовать с еще большим напором. А после они валятся на подстилку из мха, и лис послушно разрешает Чонгуку перекатиться наверх, подмяв его под себя, оплетает тут же стройными ногами за бедра и замирает, пока юноша горящим взглядом рассматривает раскрытое перед ним тело во всей его обнаженной красе. Тэхён очень красивый, красивый бессовестно и одновременно очень нежно. Он хрупкий, изящный и страстно желанный. У него длинная тонкая шея, над ключицами глубокие ямки, грудь венчают розовые пики сосков, а на животе пониже пупка влажно блестит возбужденный член, как и положено у мужчины, но это ни капли не смущает, это даже… очаровательно. Хочется приласкать, сделать приятно, и Чонгук себя не сдерживает – касается осторожно пальцами, а затем обхватывает ладонью, как делает это сам с собой время от времени… Тэхён с высоким стоном втягивает в себя воздух через раскрытые губы и запрокидывает голову, упираясь в подстилку макушкой. Бедра разводит шире и подаётся ими нетерпеливо вперёд, а затем стонет еще раз. Чонгук эти стоны ловит своими губами, снова целуя лисицу, но ждать долго не может – самому от бездействия уже больно. После пристального взгляда и чужого кивка приставляет ко входу свой напряженный член и, закрыв плотно глаза, впервые толкается внутрь… Они замирают в объятии, прильнув друг к другу щеками… Чонгук на своем лице чувствует чужие холодные слезы и отстраняется только затем, чтобы заглянуть в прекрасные лисьи глаза и увидеть там море. Тэхён заключает в ладони его лицо и нежно целует в губы, тихо всхлипывая. Они начинают двигаться вместе, будто всегда составляли единое целое. Толчок за толчком, стоны вперемешку с влажными поцелуями… удовольствие все стремительнее по венам и все отчаяннее объятия, а потом – ослепительно-яркий финал. В нем агония становится мощным экстазом, и тела перестают слушаться. В нем срывается напрочь дыхание, слепнут глаза, и лишь руки – не перестают обнимать, не перестают ощущать в тесном объятии того, в ком так сильно нуждаются. Тэхён, уткнувшись в чужое плечо, улыбается счастливо. Из глаз его слезы уже не текут, но в груди до сих пор все содрогается. Он лежит без движения, насквозь пронзенный любовью, и чувствует, как между ушей его осторожно целуют теплые губы. Беззащитный, обнаженный душой и телом, лис проваливается в сновидения.

***

Чонгуку не спится. В мышцах его свернулась усталость, но глаза все равно настырно не закрываются – смотрят на лиса. Тот во сне как обычно тихо сопит, а еще улыбается мягко, скрутившись в тесный клубок у чонгукова бока. Укрыв их обоих своими хвостами, греет теплом и дарит чувство покоя. Они держатся за руки. Они сейчас ближе, чем когда-либо прежде, после того, что случилось, и это кажется правильным. Кажется, что никак по-другому быть не могло… и не может теперь уже быть. Чонгук совершенно не верит, что завтра сможет отчалить с командой от берега, потому что сердце его останется здесь, рядом со сладко спящей лисицей. И пусть завтра силы снова вернутся к Тэхёну, и их близость станет опасна, пусть тот вечно останется молод и жаден до людской крови, Чонгук с ним останется все равно, ведь… Вдруг слух улавливает что-то постороннее. Звук тревожный, никак не вяжется с тишиной леса, погруженного в ночь. Тот пока далеко, но с каждой секундой становится ближе, и это как будто… – Собаки! – в ужасе шепчет Чонгук, понимая наконец, что деревенские вновь вышли этой ночью на охоту за лисом. И не ошибается: звук становится громче, и к собачьему лаю присоединяются мужские голоса. – Тэхён! Юноша трясет его, чтобы разбудить, и лисица вскоре распахивает глаза, мерцая ими во тьме. Навострившиеся уши прислушиваются к посторонним звукам, и он приглушенно по-животному урчит. – Псы легко меня учуят, – говорит он, встречаясь с чонгуковым встревоженным взглядом, – нужно уходить. Парень не спорит, они двое спешно одеваются и выбираются из норы. Меж стволов мелькает свет горящих факелов, и Тэхён снова задушено рычит, думая, куда теперь отступать. А собачий вой тем временем все ближе… – Вон они! – раздается издалека. – Я же говорил, что этот идиот пойдет к ней! Чонгук, опешив от услышанных слов, выдыхает. Он смотрит на лиса широко распахнутыми глазами и не может поверить, что собственноручно и так по-глупому накликал на того беду. Сам привел смерть на порог… – Нужно бежать! – восклицает Тэхён и, схватив парня за руку, пускается наутек. За ними тут же срываются псы. Слышно, как те, рыча и лая, несутся по сухой листве в низком лесном кустарнике. Следом торопятся люди, подняв высоко факелы и крича друг на друга, чтоб не упустили добычу. У Чонгука сердце колотится в пятках. Он старается не оборачиваться и на верную смерть не смотреть, все внимание обращает на цепко хватающуюся за его руку чужую ладонь и на чужое сбитое дыхание. Тэхён устает быстро, его тело не привыкло к долгим нагрузкам, еще и без лунной поддержки. – Мы должны добраться до моря, – через силу сипит он. – Там… стоит дом… Чонгук понимает, о каком доме тот говорит. В нем живет старуха, какую он раньше встречал, и раз Тэхён ей доверяет, то значит так и быть, они направятся туда. Вот только успеют ли… Охотники все ближе, ещё ближе их псы. И как только первая, самая борзая шавка подбегает так близко, что клацает челюстью у их ног, Тэхён оборачивается и рычит на нее по-звериному, глаза его злобно блестят. От испуга псина сбивается с ног и скулит. Это дает им двоим еще времени. Впереди уже можно заметить темно-синее небо и полосу каменистого пляжа, когда гул человеческих голосов практически окружает их. Рядом, свистя, проносится пара стрел. Чонгук заслоняет спину бегущего Тэхёна собой… и успевает как раз вовремя, потому что в следующий миг наконечник стрелы впивается ему под лопатку. Чонгук не может сдержаться, кричит, но Тэхёну не дает останавливаться, толкает лиса вперед, и они продолжают бежать. Боль ослепляет и на каждый шаг откликается пламенным заревом. Воздух, что Чонгук вдыхает, как будто проходит внутрь впустую, так и не попадая, куда надо. Рассудок плывет, но цель свою юноша упрямо держит перед глазами – уберечь жизнь Тэхёна, любой ценой, даже ценой своей собственной! Дальше под ногами хрустит мелкая галька, и по ней бежать еще труднее, чем по мху и опавшим иголкам. Но она означает, что лес остался позади, а погоня все еще там, в чаще, и пока охотники не вышли на открытое пространство, нужно успеть скрыться за скалами… – Давай, Чонгук, еще совсем немного потерпи, – просит Тэхён, подхватывая его под руку со здоровой стороны. Он чувствует его свежую кровь, и испуг, что плещется в вертикальном зрачке, не думает скрывать. – Глупый человек, зачем ты поймал стрелу, что была предназначена мне?! – Я бы сделал так еще тысячу раз, – шепчет Чонгук, улыбаясь, словно дурной, – без раздумий отдал бы свою жизнь взамен твоей, потому что теперь тебе принадлежит мое сердце. Я... люблю тебя... Чонгук, измученный болью, проваливается в темноту ровно тогда, когда пред ними распахивается дверь чужого жилища.

***

– Ну, что там? – Ушли они все… да не вертись! Будь добр, усади ты уже на лавку свой зад и дай покоя моей старой седой голове! – Какой же ты стала ворчливой, – вздох разносится в комнате, как будто ставя точку в разговоре, и сознание Чонгука настырно ворочается, силясь вернуться и ожить. Парень хмурится, чувствуя вдруг, как болезненно затекло его тело. Спину под лопаткой как будто пронзили раскаленной кочергой, и он постепенно вспоминает, в чем дело… А разговор между двумя собеседниками тем временем затевается снова. – Чем ты думал, вот так просто рискуя собой? Сложись все по-другому, не полюби тебя этот дурак… – Но ведь полюбил же, – обрывает второй голос упрямо, и в ответ ему хмыкают. – И ведь я… полюбил его тоже, пойми. Так что даже предай он меня, я бы сам добровольно согласился на смерть. Что толку в вечных скитаниях, если сердце разбито? Чонгук с усилием раскрывает глаза. Перед ним все расплывчатое, нечеткое в рассветных лучах, но он узнает старуху, что сидит за столом и, как прежде, пьет чай. Она качает седой головой. – Прошло немного-немало семьдесят лет, а ты все такой же легкомысленный, добрый, каким был. Будто эта долгая жизнь ничему тебя так и не научила. – Научила, – вздыхает старухин собеседник, заставляя Чонгука на него перевести взгляд слезящихся глаз. – Но тебе, сестрица, лучше об уроках этих ничего не знать. – Т-Тэхён? Это ты?.. Парень, услышав, как его зовут, торопливо подскакивает с места, на котором сидел, и подходит к Чонгуку, суетливо склоняясь над ним. Теплые пальцы скользят по лицу… – Все в порядке, мы в безопасности, – произносит мягко своим глубоким голосом и нежно ему улыбается. А Чонгук не знает, что и ответить, смотрит на… лисицу? Но перед ним не она. Ушей нет, как и хвостов, кожа тэхёнова, как и у него самого, смуглая, а волосы – короткие темные кудри. И глаза – как два моря… – Что с тобой? Тэхён улыбается шире, обнажая простые человеческие зубы, и никаких там клыков. И одно неизменным остается – то, как он носом утыкается ему в шею и шумно сопит. – Благодаря тебе я стал человеком. Ты, Чонгук, разрушил проклятие, и Луна отступила. – Но как… – Полюбил ты его, – фыркает старуха, не сдержавшись, и машет на них руками. – Вот же два дурака! Не заметили, как влюбились по уши… ну конечно, Луна отступила, когда убедилась в ваших искренних чувствах. – Что это значит? – хмурится Чонгук, а Тэхён, невозмутимый, нежно перебирает его лохматые волосы. – Ты спас меня, жертвуя собой, а я не бросил тебя на верную смерть. Мы остались друг у друга, отказавшись спасаться по-отдельности, и доказали, что любовь между нами искренняя. Для того, чтобы избавить лису от проклятия, нужно заполучить ее сердце и отдать свое сердце в ответ… ты, Чонгук, сделал и то, и другое. И теперь я снова тот, кем раньше был, и зовусь теперь лишь прежним своим именем. – Мой брат теперь человек, и за это я благодарна тебе, – вздыхает, смягчившись, старуха, и Чонгук, понимая теперь, что рассказывала она ему когда-то историю своей собственной жизни и своей страшной потери, вздыхает. – Тэхён… – тихо шепчет, переплетая с ним пальцы. Ему все еще больно, и слабость не дает подняться с постели, но он должен узнать. – Что такое? – Ты ведь останешься? Теперь не станешь никого убивать? Будешь рядом со мной? – Только рядом с тобой, – подтверждает уверенно, а затем прижимается губами ко лбу. – Будем вместе всегда. На всю жизнь. Теперь ты есть у меня, а я – у тебя. И никакой больше луны. Только наша любовь. Он последнее шепчет, чтобы даже родная сестра не расслышала то, что предназначено лишь для одних ушей. А затем ловит чонгуковы губы своими губами, затягивая их обоих в мягкий трепетный поцелуй.