fleur

Однажды он проснулся от кашля. Судорожно сжимая горло, шаря рукой по прикроватной тумбочке в поисках стакана воды. Горло нестерпимо сильно, до выступающих слез, дерло и жгло, словно раскаленный добела железный прут медленно ввинчивался до пищевода. Втягивая заветный воздух сквозь кашель, до перебитого хрипа, и выплевывая сладкий, свежий комок на постель, мужчина высунул язык и дрожащей рукой снял с него помятый лепесток. Кэйа знал, какого цвета был этот лепесток. Красный, словно самое сладкое вино, выдержанное в дубовых бочках, лепесток подрагивал на загорелой ладони от прерывистого дыхания. Скидывая выхарканный цветок, мужчина обхватил себя руками и свернулся калачиком на постели. Сердце, до боли в ребрах, ударялось о грудную клетку, стремясь переломать хрупкие кости, застрять где-то в горле, вырваться наружу. Влюблён. Так сильно, до безумия, на цветущих цветов вокруг сердца и в легких. И в кого? В нареченного брата, отвернувшегося от него, по вине обстоятельств. И стоило оно того? По крайней мере, умереть можно будет без сожалений. Разглядывая скомканный лепесток, отдающим багровым, цветом венозной крови, оттенком, Кэйа выстраивал образ в уставшем сознании. Острый, словно пика, подбородок, который больно упирался в макушку, когда Дилюк, наклоняясь над работающим за столом Кэйей, на правах старшего брата, заглядывал через макушку или плечо, упираясь подбородком. Волосы, точно вспыхнувшее пламя, точно россыпь алых лепестков роз, разметанных в болезненном жаре на подушках. Большие, полные безразличия глаза, отдающие цветом заката над самым дальним утесом, с пробегающим во взгляде ветром. Загрубевшие от работы и рукояти меча подушечки пальцев, так иногда больно царапающие щеку, когда еще молодой капитан кавалерии журил сводного брата за щеку, обещая, что они будут сражаться в Ордо Фавониус плечом к плечу. Прямая осанка, словно натянутая до критической точки тетива, и несколько миллиметров недосягаемой высоты, обратившиеся в пропасть между названными родственниками. Стечение обстоятельств, из-за которых три жизни одновременно, из личного эгоизма, рухнули в самую глубокую пропасть, без возможности вновь увидеть солнечный свет. Эгоист. Он такой эгоист, поэтому сейчас, лежа в своей постели, Кэйа рисует образ из светлых пятен детства и отрочества. Вот, он надевает на голову Дилюку сплетенный из поломанных васильков и одуванчиков венок. Здесь он ловит гордый, радостный всполох пожара, стоя под палящим солнцем на площади Барбатоса, когда магистр произносит его имя с новым титулом. Тут он сидит напротив облаченного в рабочую одежду бармена Дилюка, который предпочитает изучать сверкающий чистотой стакан, чем поднять глаза и взглянуть на него, на Кэйю. Картины, полные тепла и уюта, несущие в себе крупицы счастья, сменяются серостью, одиночеством и притворством. Жалкий эгоист. Кэйа трёт лицо, сметая капли пота со лба и скул, и откидывает голову на подушку, закрывая глаза. Правый, тёмный, как густая чернота в глубокой пещере, неприятно пульсировал под светлым веком, подрагивал в такт сердечной дроби. Я влюблен в него. Он бы предпочел умереть под копытами лошади, выпасть пьяным из окна или захлебнуться кровью в бою, но не так, не от дрожжи по всему телу при воспоминании сверкающих и в то же время холоднее стали глаз. В следующий раз Кэйа выплевывает алый лепесток прямо в надтреснутый стакан с вином, сидя на смятой простыни в комнате Розарии. Та бесцеремонно хватает двумя пальцами мягкое, точно шелк, сокровенное желание, пропитанное вином и подносит к лицу, рассматривая на свету тонкую игру алых отблесков в трепещущем огне свечи. — О, как мило, ты влюблён в меня. Кэйа кривит губы в улыбке, потирая свободной рукой лицо, смахивая выступивший от кашля пот со лба. Монахиня нежно сжимает ладонь капитана кавалерии, с сочувствием глядя в единственную сверкающую звезду в тёмной Бездне. — Ты должен сказать ему. Мужчина отрицательно машет головой, зажмуривая глаз и сжимая губы, в попытках удержать еще один приступ грудного кашля, чувствуя скопление склизких лепестков под ребрами. Розария проводит ладонью по щеке Кэйи, выражая жестом сочувствие и любовь. Неправильную, как проросшая полынь среди лилий в цветнике заботливого садовника, но необходимая им обоим. Через неделю он стоит напротив двери, собирая в сознании по тонким нитям полотно невысказанных слов. Кэйа знает, что Дилюк сейчас в кабинете, поэтому медлит перед тяжелой дверью, пытаясь ещё немного оттянуть момент, когда дверь откроется, с негромким скрипом, извещая хозяина винокурни, что капитан кавалерии здесь. Кэйа делает глубокий вдох и стучит. Пальцы предательски подрагивают, от чего звук выходит неровным, едва слышным. — В последнее время ты выглядишь больным. Дилюк смотрит на него поверх чашки чая. У Кэйи сосет под ложечкой, когда стрелки часов приближаются к четырём дня, и спиртное, хотя бы слабое, успокоило ноющее чувство напряжения и страха под самыми ребрами, свернутое в солнечном сплетении. Он думает, что это нечестно, что ему достался такой сводный брат. И это нечестно, что стол, разделяющий их, похож на пропасть. О, Бездна, я так в него влюблён. Дилюк скрипит от напряжения зубами, от чего скулы становятся острее, а прожилки выступают чётче. Кэйа мысленно воет от того, как ему это нравится, но остужает пыл, стараясь сдержать кашель. — Дилюк, я… Слова вязким мёдом прилипают к нёбу, не желая срываться с языка и ударяться о стол. Поэтому мужчина ударяется зубами о чашку, захлебывая предательскую дрожь в голосе горячим чаем. — Что ты? Ты заболел? Если да, то иди к Барбаре. Я не собираюсь с тобой нянчиться, как с ребёнком. Кэйа кашляет в чашку, расплескивая жидкость на пол и себе на колени, от чего Дилюк шипит сквозь зубы, опуская свою чашку на блюдце. Багровый цветок распускается огнём в кипятке, оставляя несколько лепестков на ошпаренных губах. У хозяина винокурни перехватывает дыхание, сталь во взгляде на мгновенье меняется на трепетное пламя костра, но тут же затухает порывом холодного ветра. Кэйа выпаливает три слова на одном дыхании, глядя прямо в стальные зрачки за ярким заревом, подставляю голову на плаху. — Ты омерзителен! Голос Дилюка груб, как и тогда в лесу. Он рычит, вскакивая со стула и указывая рукой на дверь, гневно сверкая глазами. — Убирайся прочь. И не смей больше заявляться сюда! Кэйа что-то бормочет, поднимая ладони в знак капитуляции, сверкая блеклой звездой на тёмном небосводе, пока очередной лепесток не срывается с губ. — Ты просто жалок! Бормочешь мне тут свои извинения, думая, что мне не всё равно? Отец зря тебя тогда подобрал. Лучше бы ты помер ещё тогда в лесу или стал бы отбросом. Дилюк выплевывает одно слово за другим, словно давая пощечину. Он хватает капитана кавалерии за ворот и буквально стягивает со стула через стол, чтобы отшвырнуть от себя в сторону двери. Мужчина выталкивает в холл мечника, отдавая несколько приказов горничным и запирается у себя в кабинете, обхватив голову руками и раздражаясь истеричным, и в тоже время, болезненным смехом, замечая валяющийся среди осколков чашки цветок. Вскоре Кэйа больше не появляется в таверне и на винокурни, избегая любого напоминания о красноволосом мечнике, предпочитай забиваться в самый тёмный угол своей квартиры, пока Розария не уложит его обратно, поглаживая по сдвинутой в полуночном жаре повязке. Монахиня мурлычет, словно кошка, истории со счастливым концом, зная, что мечник ни капли не верит, но видит, как медленно вянут лепестки от каждого резкого слова и недовольного взгляда хозяина таверны. Вскоре Кэйа прекращает просыпаться от кашля, время от времени доставая последний засушенный алый цветок из ящика рабочего стола, как напоминание о затянутой льдом прорехи собственного небосвода. Дилюк злится, нарочно разбивая стакан об пол в пустой таверне, глядя на россыпь стеклянных звёзд среди вишневого неба. Он злится на себя, на Кэйю, на судьбу, которая в шутку распустила алые цветы среди ребёр сводного брата. Однажды он просыпается от кашля. Втягивает воздух сквозь хрипы и выплевывает свежий комок на постель, закрывая лицо руками. Дилюк знает, какого цвета будет этот лепесток.