Вопрос с ответом.

Николай сидел за столом, продумывал действия персонажей в своем произведении, смотрел задумчиво в окно. Погода была ужасной: капли дождя барабанили по крыше и окнам, ветер гнул ветви деревьев так, что они доставали до земли, будто делая поклон кому-то из важных персон. Свеча, освещающая маленький кабинет, почти сгорела; её могло хватить ещё на час-полтора. Неизвестно, сколько уже сидел прозаик за столом, но явно не мало, ведь свеча, на момент зажжения ещё днём, была новой. Возможно, часов шесть, а то и семь. Наконец, решив размяться, Гоголь встал, потянулся и... Потерял сознание. Знаете, иногда бывает такое, что если долго сидишь, а потом резко встаёшь, то начинает темнеть в глазах. Вот и у Николеньки такое случилось, только он слишком долго сидел. Пролежал на полу он не долго: всего полминуты. Голова болела так, словно он выпил целый литр, а может, что и полтора, водки. Хоть это было не так, но по ощущениям сравнимо. Кое-как встав, прозаик, шатаясь, вышел из комнаты, перед этим потушив свечу, и, придерживаясь рукой за стену, побрёл в свою спальню. Мягкая кровать манила своими подушками и одеялом. Не раздеваясь, Николай рухнул на кровать. Это было прекрасно. Вот сейчас он уже смог потянуться, не боясь упасть и удариться чем-нибудь обо что-нибудь. Затекшие мышцы приятно заныли во время этой процедуры. Не заметив того, Гоголь уснул. На это могло повлиять сразу несколько факторов. Первый: он почти не спал прошлую ночь, точно так же расписывая свое произведение; второй: он много работал, не физически, так умственно; третий: сейчас уже глубокая ночь. Проснулся прозаик днём, даже не поздним утром. Сразу же отправившись в свой кабинет, даже не позавтракав, он начал писать. Писал много, не переставая водить пером по бумаге. Идею он взял из своего сна. Конечно, персонажи не были похожи, но сюжетные действия были идеальны. Дописав то, что надо было, Николай начал убирать на столе. Среди бумаг он нашёл письмо, написанное Пушкиным. Содержание такое: "Восемнадцатого ноября жди меня в четыре дня. Я приду к тебе гостить, можешь чаем угостить. Может быть, останусь долго Не сердись ты, Коля, только." Гоголь восхищался Александром теперь не только за поэмы и рассказы, а ещё и за умение писать стихотворные письма. Восемнадцатое ноября, четыре дня. Это же ведь сегодня через два часа! Прозаик начал быстро все раскладывать по местам, наводить порядок в доме. Он переоделся в более приличный наряд, уложил волосы, что удалось сделать с трудом, так как после сна они были немного спутаны. На все это был потрачен час. Оставшееся время Николай провел в раздумьях сидя в кресле, из которых его вывел стук в дверь и знакомый голос его друга. — Николенька, отворяйте двери. Прозаик вскочил и открыл дверь, нервно поправляя складки на одежде рукой. Пропустив гостя в дом, он запер дверь. — Может, чаю? — спросил, немного волнуясь, Николай. — Не откажусь и от чего-то покрепче. — ответил поэт. — Есть вино или виски? — Есть конечно. Но я сам пью редко, алкоголь просто стоит на полке. — начал оправдывать наличие алкоголя Коля. — Я понимаю, всем иногда нужно выпить немного; если хочешь отдохнуть или день был не хорош. — говорил Пушкин, проходя дальше в дом в поисках алкоголя. — Я буду виски. — Хорошо. Я, тогда, тоже. — Может, вы что написали? — спросил Александр, заходя в кабинет, и начал копошиться в полках. — Да, я написал пару десятков страниц пока Вы уезжали в Москву. — с этими словами Николай подошёл к столу, выдвинул полку и достал стопку листов. — Вот, пока это всё. Поэт взял стопку из рук Гоголя и начал читать. Некоторые строчки он читал в слух, повторяя движения действующих лиц. Хваля своего друга и его талант, он вручил стопку обратно. Прозаик немного покраснел, то ли от стыда, то ли от смущения. — Где же у Вас стоит алкоголь, Николенька? — улыбаясь, спросил Пушкин. В ответ Николай просто пошел в гостиную, открыл шкаф и достал оттуда бутылку виски, а затем и два стаканчика. — Где будем пить? — поинтересовался прозаик. — Можем и тут, а можем и пройти на кухню. — Тут нет стола, а на диване не очень удобно. Лучше на кухне. Они пошли на кухню, сели за стол, разлили алкоголь и начали болтать. Пушкин сделал первый глоток, лишь немного поморщившись, а Гоголь... Было видно, что пьет он очень редко, а если и пьет, то не крепкие напитки. — Может, вам стоит взять вино? — предложил Александр. — Нет, это просто с непривычки. Не стоит волноваться, Александр. Они продолжили болтать и пить. Разговаривали о разных произведениях, о своих успехах, о дамах. Но о дамах в основном рассказывал Пушкин. Николай же просто слушал его голос в этот момент. — А Вы что думаете о ней? — прервал слушанья Гоголя Александр. — Что? Извините, я задумался. — неловко оправдался Коля. — Верно, Вы задумались о красоте дам? — Нет, вовсе нет. — Тогда о чём же, если не секрет? — продолжал выпытывать поэт. — Секрет. — отрезал прозаик и потянулся за бутылкой, дабы налить себе ещё виски, однако, бутылка была уже пуста. — Мы уже все выпили. Я не заметил, как это произошло. — Позвольте сходить за новой бутылкой. — произнёс Пушкин, вставая из-за стола. Принесённая бутылка была немногим больше первой. Они продолжили пить и говорить. Говорили о том же и о чём-то новом. О музыке, картинах, природе, обсуждали даже пирожки с мясом в недалёкой пирожковой. На вкус те были ужасны, что оправдывало их дешевизну. Вот прошел час за разговорами и распитием алкоголя. Два пьяных писателя сидели друг напротив друга, неся несуразицу. Каждая их фраза имела разные темы. На столе стояло уже три пустые бутылки алкоголя; третья от водки. — Как Вы думаете, Николенька, целоваться с мужчиной приятно также, как и с женщиной? — заплетающимся языком спросил Александр. — Не знаю. — Интересно, а секс с ними также приятен? — спросил Пушкин то ли у Гоголя, то ли у самого себя. — Не знаю. — точно так же ответил Николай. — Так давайте узнаем. — Узнаем что? — Насколько это всё приятно. Пьяный поэт встал из-за стола, чуть не упав, подошёл к Коле и поцеловал в губы. Тот чуть не застонал от того, насколько это было приятно. Пушкин был прекрасен в поцелуях, ведь он проделывал это со множеством дам. Его язык блуждал во рту прозаика, вызывая у того приятные ощущения. Он начал отвечать на поцелуй, хоть и неумело. Невесть как они добрались до спальни, продолжая целоваться. Александр усадил Гоголя на кровать, пробираясь руками под его одежду. Сам Гоголь пытался стянуть с поэта верхнюю одежду. Через пару минут они были уже голые; одежда была разбросана по полу. Пушкин разрабатывал вход Николая одним пальцем, прокладывая дорожку поцелуев от губ до шеи, а дальше и до сосков. Облизывая розовые горошенки, он вставил ещё один палец в проход, от чего прозаик тихо застонал себе в ладонь. Ещё два пальца было вставлено за следующие пять минут. От каждого движения руки поэта Николай извивался на кровати, уже не стесняясь стонать. Иногда его стоны глушились поцелуем, в который его затягивал Александр. Наконец, Пушкин достал пальцы с характерным хлюпаньем, после чего анальное отверстие Гоголя начало сокращаться, то увеличиваясь, то уменьшаясь. Поэт приставил свой половой орган к проходу прозаика. Член был не маленьких размеров, и Николай уже успел подумать, что он порвётся. Александр вставил лишь головку, а Гоголь под ним уже готов был кричать от боли. Заметив это, он остановился, давая привыкнуть к размерам. Спустя минуту он начал входить. Примерно до половины Николай извивался под ним, но вдруг очень громко застонал, толкнувшись на встречу. Пушкин понял, что можно начинать и стал двигаться, постепенно ускоряясь. С каждым толчком прозаик стонал все громче, толкаясь на встречу. Александр надрачивал тому рукой, целовал, вырисовывал свободной рукой неизвестные узоры. Шлепки эхом отдавались от стен комнаты. Под конец их совокупления толчки стали глубже, менее часты; стоны Гоголя были уже не такие громкие, а более хриплые, было ясно, что он сорвал голос; на спине и шее все того же Гоголя виднелись багровые пятна – засосы. Кончили они в один момент с протяжными стонами. Николай излился в руку поэта, а тот, в свою очередь, в первого. Горячее семя растекалось по кровати и по внутренней стороне бёдер прозаика. Тот притянул Пушкина к себе и нежно поцеловал в губы. Спустя пять минут усталые писатели уже крепко спали в обнимку.