I
25 апреля 2022 г., 02:05
Она просыпается. В груди пылает пожаром, лоб покрывает холодная испарина, руки бьет дрожь, по телу противные мурашки. Она не знает, где она, кто она, что она чувствует, она слышит только остатки собственного сна — кошмара — догоняющего ее в реальности — если она в реальности. Перед глазами плывет даже непроглядная темнота, танцует в зернящемся сумраке ночи, смеется, смеется над ней, вырывает ее сердце, ее душу, ее сознание, поселяет на их место, на черные кровавые дыры, страх, дикий ужас. В углу, в самом ближнем углу, всего в паре шагов от нее, сидит оно и смотрит, смотрит своим плотоядным взглядом, облизывается, и делает шаг навстречу.
Она задыхается, не может сделать спасительного вздоха, пытается, судорожно, но тело не хочет, не может — легких тоже нет. На их месте — гниющие остатки, черные ошметки: сигареты с четырнадцати лет. Ее сердце стучит о ребра, вырывается, хочет спастись, уцелеть, ему страшно, ей страшно. Она проваливается, простынь под спиной съезжает, утягивая с собой. Она хочет закричать, хочет попросить о помощи — пожалуйста, кто угодно, хотя бы сегодня, сейчас — но крик немой, ни слова не вылетает из высохшего горла: она всегда была одна, всегда справлялась сама, и если и кричала, то только для себя, потому что она единственная, кто сможет услышать. Она хватается дрожащими пальцами, дырявит ногтями простынь, впивается в собственные ладони, выгибается, хватает руками сухой горячий воздух, она хочет жить, жить, она хочет жить, хочет жить.
Черное нечто обрушивается на оголенную грудь, придавливает, как булыжник, ломает ребра, выдавливает внутренности, высасывает кровь и чернила татуировок. Она видит только, как меркнет ее «могу все» прежде, чем одинокая слеза срывается с путанных ресниц, течет вниз, растворяется в волосах. В ней на миг отражается луна, и комната вспыхивает серебристым светом, и она видит лицо, видит его жадное, коварное лицо в последний раз перед тем, как оно придушит ее, когтями впившись в горло и проткнув насквозь, перед тем, как оно посмотрит в ее стеклянные глаза, сожрав ореховую радужку, перед тем, как она сделает последний выдох остатками своих легких и сдастся. Она умирает, умирает.
Ее касаются, ее трогают, ее спасают. Кончиком пальца, нечаянно, дернувшись во сне. По телу разливается тепло, жар, испепеление. И вырастают новые легкие, и сердце не ломает больше грудь, и душа вливается в местечко над диафрагмой. Оно исчезает, кричит неистовым криком, разбудив им весь мир, царапает свое лицо своими же черными ногтями-кинжалами, дергается, сбегая, уменьшается, превращаясь сначала в темную тучу, затем в нефтяную лужу, а потом и в точку, с которой начинается ее вселенная, и скатывается вниз, под кровать.
Джорджия не дышит. Джорджию трясет. Единственное, что держит в ее сознании, в этом дне, в этом мире, это крохотное призрачное прикосновение. Она никогда не была так слаба. Даже находясь в полушаге с крыши вниз с десятого этажа. Даже в сантиметре от пульсирующей артерии. Даже в секунде от спускового крючка. Она никогда не была так зависима. Она никогда не была. Не существовала. Просто дышала, молилась, плакала, нащупывая ощущения настоящей жизни в кромешной темноте ее собственной. И так последнюю половину своей жизни. Пока не появился он. Ее свет.
Она включает свет — трясущимися всю жизнь руками нащупывает выключатель. Комната вспыхивает тепло-желтым. В углу — ничего. Оно — под кроватью. Рычит, шипит, разрастается, возвращается.
Она судорожно хватается за прикосновение, за палец, за руку, за тело. Шипение под кроватью превращается в визг, в поскуливание. Она закрывает глаза.
Вдох — выдох, вдох — выдох. Вдох —
Она открывает глаза.
Дамиано нету.
Дамиано нету.
Дамиано нету.
Его нету на привычной левой стороне кровати. Его нету возле нее. Его нету пеплом в пепельнице на стеклянном столике, его нету в шкафу среди ее вещей, его нету красными буквами на смятых листах, его нету перекатами струн гитары, его нету смехом с кухни. Его нету. Его нету обжигающими прикосновениями на ее груди, его нету мягкими — на ее животе, его нету крепкой хваткой на ее лодыжках, его нету любящими поглаживаниями на ее лице, вдоль ее скулы, вниз по ее челюсти, вокруг ее губ, внутри ее рта. Его нету в ее словах, в ее вздохах, в ее глазах.
Она не дышит. Она не хочет дышать. Она лучше задохнется.
Ей почудилось. Никто ее не касался, никто ее не спасал, никто ее не любил. Оно под кроватью смеется.
Ну и пусть смеется. Она посмеется ему в ответ. Ее старому неизменному другу, который, в отличие от всех, всегда с ней, внутри нее, под ее кроватью. Из глаз ручьем текут слезы, голову раскалывает на части.
Она закрывает глаза, надеясь, что никогда больше не придется открыть их вновь.
***
Она просыпается. Какая жалость. Открывает глаза, когда утреннее зарево заливает потолок спальни. Руку, свешенную с кровати, облизывает что-то мокрое. Воспоминания о ночи съедают ее с головой. Ее сердце пропускает один удар, второй, третий, пока онемевших от страха пальцев не касаются жесткие усы, мягкий пушок и вертлявый хвост. Это всего лишь ее котенок. С груди падает камень. Она тянется к пыльной воде, жадно проглатывает все до капли, чувствует, как снова начинает сводить низ живота. Снова больно. Ей нужны таблетки, поэтому приходится соскользнуть с кровати, почувствовав ледяную плитку пылающими от пережитого ночью ступнями. Тело, несмотря на жар, сводит судорогами, она ежится, хватая руками плечи, пытается найти, чем согреться. После ночного приступа кровать похожа на огромный комок чего-то странного — потная простынь, смятая в ком, сдвинутая к подножию кровати, внутри этого кома — ее подушка, ее одежда, его одежда. Его одежда. Она скользит взглядом вверх, по оголенной пятке, по выступающей из-под одеяла лодыжке, по всему, что скрыто под этим одеялом — засранец, опять стянул все на себя — по макушке отросших волос. Он вернулся. Она чувствует, как жизнь приливает к ее сердцу. Он вернулся. Его не было здесь так давно, что, кажется, кровать потеряла его запах, его тепло, его тяжесть. Джорджия уже не помнит, когда в последний раз чувствовала его физическое присутствие. Размытая видеосвязь, прерывающийся голос, рядовые сообщения, секс по телефону и три месяца без жизненно важного. Джорджия думала, что совершенно нетактильный человек. Она вырывалась из объятий в детстве, она избегала прикосновений в школе, она смирялась и терпела мужчин и женщин, глотая слезы, уткнувшись лицом в подушку, молясь, чтобы это быстрее закончилось, чувствуя себя недостойной, неправильной. Недостойными и неправильными оказались они, нужно было просто дождаться его. Того, кто всеми рецепторами улавливает малейшую смену ее состояния, кто всеми силами делает все возможное, чтобы она могла вставать по утрам, кто всеми конечностями охватывает ее тело, утыкаясь ей в шею и тихо плача, не боясь быть собой — не боясь довериться, упасть и подняться вместе, вдвоем, заодно; кто всеми улыбками, всеми поцелуями и всеми взглядами доказывает ей, какая она желанная, какая она любимая. Кто всеми чувствами пестрит в песнях, посвященных только ей одной. Ее маленького мальчика, ее взрослого мужчину, ее друга и защитника, ее сердце и душу. Сейчас тоже нужно просто дождаться, когда прохладный ветер оближет голое тело, когда нос уловит запах его любимого кофе, когда веки освободятся от сонной неги, открывая миру его прекраснейшие — такие же, как у нее — глаза. Ей кажется, что этот день она проживет хотя бы ради его улыбки.***
Она курит на балконе в лучах полуденного солнца, поджаривающего ее кожу, то и дело оглядываясь на приоткрытую дверь в спальню. Кошка сопит на голой груди, улегшись прямо на перекатывающуюся от вдохов змею — червя, как шутит Дамиано. Его лицо расслаблено, ресницы чуть трепещут, иногда он дергается и произносит что-то невнятное, перекатываясь то на бок, то на спину, не давая кошке спокойно умоститься сверху. Она улыбается, переводит взгляд на темноту под кроватью, сглатывает ком. Улыбка меркнет, как и глаза, как и ощущение недавнего счастья, такого неуловимого, такого чистого и светлого, такого мимолетного. Ее пробирает дрожь.***
Джорджию Дамиано находит на кухне. Его ладони находят напряженные плечи, скользят вниз по тощим рукам, обводят татуировки, гладят запястья и переплетают пальцы. Его дыхание находит забытый, но кажущийся таким знакомым запах ее волос, ее шеи. Его губы находят местечко за ухом, громко чмокают, щетинистой щекой он прижимается к нежнейшей коже ее лица, вспоминая ее бархатность, и, когда они одновременно выдыхают, выпуская последние секунды напряженности, забытости и терпения, касается уголка ее губ, ее нижней, ее верхней, закрывая глаза, вдыхая и целомудренно целует ее, словно вспоминая, каково это. Она прижимается так близко, как только может, обхватывая его шею, запуская пальцы во вьющиеся волосы, тая от его прикосновения к спине, вдоль по позвоночнику. Ее ребра трещат от объятий, ее сердце в который раз теряется в ритме, подстраиваясь — наконец-то — под пульс Дамиано. Ей хочется плакать, ей хочется смеяться, ей хочется забыться и пропасть в его объятиях, в его теле и никогда больше не выходить в злой мир. Ее маленькая девочка, так нуждавшаяся в любви и заботе, была брошена в клетку и заперта без еды и воды на долгие, долгие годы, но теперь ржавые барьеры рушатся. Ей разрешено быть слабой, ей разрешено любить до беспамятства.***
Оно боится Дамиано как огня. Джорджия не помнит ни одного раза, когда оно давало о себе знать во время того, как Дамиано учил ее готовить, или репетировал при ней отрывок новой песни, щенячьим взглядом ожидая ее одобрения. Или когда, забросив на нее ногу, перехватив рукой талию, засыпал у нее на груди, разрешая путать его волосы. Или когда, прикрыв глаза, мягко стонал, одаривая любовью ее хрупкое тело. Или когда не сводил с нее взгляда всю чертову песню, признаваясь в любви. Она слушала его песни, она тонула в его близости, она жила, питаясь его любовью, и оно становилось все меньше и меньше, затихая на долгие недели. Из всего этого она сделала вывод, что привязанность к Дамиано у нее нездоровая — буквально. Что существовать без его существования рядом с ней получалось плохо. Поэтому училась жить самостоятельно. Все эти годы она упорно старалась полюбить себя несмотря ни на что, не зависеть от мнения людей, не зависеть от любви Дамиано. Иногда это приводило к ссорам, иногда они расходились, потом, обдумав все, снова съезжались, сделав для себя определенные выводы. Они вместе росли, вместе развивались, вместе учились понимать друг друга и свои границы. А потом пересекли точку осознания, что одно от другого неотделимо: любовь к себе не значит, что можно обходиться только ею. Любовь к себе — значит умение дарить любовь другим и быть любимым. И без этой подпитки, без сладостной патоки, без поддержки и контакта сломаться может любой. Она видит, как Дамиано выбрасывает последние части каркаса кровати. Как и прошлой квартире, и в квартире до этого, матрас снова оказывается на полу. Иногда ей кажется, что оно переместилось в шкаф и иногда его голодные блестящие глаза сверкают в тьме ночи из-за приоткрытой дверцы. Иногда ей кажется, что оно стоит прямо за ней, дышит ей в шею, когда она, забывшись, ночью пишет свои стихотворения. Иногда ей кажется, что оно — в отражении зеркала, в ее взгляде, в ее глазах. Иногда ей кажется, что его на самом-то деле и не существует. Иногда ей кажется, что оно — это сама Джорджия. Та ее темная, замшелая часть, которая все еще твердит ей «тебя бросили», «тебя забыли», «ты никому не нужна». Иногда, вернувшись раньше всех с какой-нибудь вечеринки из-за того, что не может физически выдержать настолько активную жизнь, она чувствует, как оно нависает сверху, с потолка, капает на нее, сидящую на матрасе, чем-то липким, черным, нашептывающим на ухо то, что она больше всего в жизни боится услышать. Иногда, ощущая спазмы внизу живота такой силы, что хочется выцарапать себе глаза, она чувствует, как оно шумит ножами на кухне, готовясь нанести новый удар. Иногда, оставаясь в одиночестве бесконечные дни, она чувствует, как оно спит рядом с ней, на месте Дамиано, и кошки не слезают с нее ни на миг, охраняют. Но когда Дамиано прячет ее лицо в своих ладонях, едва касаясь, проводит свободными пальцами по кромке волос, а большими приподнимая ее челюсть, заставляя смотреть ему в глаза, когда мягко и еле слышно шепчет «amore mio, vita mia, anima mia», касаясь кончиком носа ее собственного, когда притягивает ближе, почти зарывает в свое тело, скрывает от всего плохого на свете, оставляет нежные сигаретные поцелуи на губах и гладит руками поясницу, нежно мыча в поцелуй, когда утыкается лбом, ластится, как кошка, почти мурлычет, обнимая ее на глазах у всего мира, прикасаясь губами к кромке уха, макушке, вискам, а она расслабляется и позволяет ему — одному единственному человеку на всем белом свете — нести за нее ответственность, держать в своих руках, признаваться в чувствах всему миру, понимает, что все, на самом деле, будет хорошо. И оно не появляется еще очень долго. И кажется, что они вдвоем выше всех звезд вселенной.
