no use crying over spilt milk

      Два дня назад я потерял кошелек. Совсем не могу понять, как же это произошло. Даже вспомнив все места, что посетил в тот день, и всех встреченных мною людей, мне не удалось вычислить время пропажи. По пути домой я просто обнаружил, что его нигде нет.       Честно говоря, я был весьма расстроен. Кожаное портмоне значило для меня очень многое, ведь оно служило напоминанием о тех давних днях, когда мы с Джоан еще жили вместе.       То время запомнилось мне совершенно нерациональными тратами, ибо мы оба страстно желали впечатлить друг друга как можно сильнее.       Например, однажды я приобрел ей изящную раковину-каури, здоровенную штуковину, которая не могла понадобиться никому на всем свете. Однако она была так обрадована и растрогана этим бесполезным подарком, что проплакала около часа, в конце концов затихнув в моих объятиях.       Я обнимал ее так нежно, как только мог, и осторожно касался губами той милой родинки под левой бровью, которую она всегда ненавидела. По утрам она, как могла, маскировала ее косметикой, но, с наступлением вечера, когда она смывала город со своего детского лица, я снова мог наслаждаться этой крохотной точкой.       Мы расстались вскоре после этого, и немало времени успело пройти. Сейчас я уже с трудом могу припомнить, когда мы виделись в последний раз, но я до сих пор храню крошечный клочок бумаги с ее нынешним номером телефона.       На случай если мне когда-нибудь понадобится ей позвонить, как Джоан выразилась, запечатлевая на моей щеке поцелуй с запахом губной помады. Никогда не мог подумать, что мне вдруг захочется снова услышать ее голос. Сказать по правде, он всегда действовал мне на нервы из-за ее истеричной манеры говорить, и я до смерти устал от вечных нотаций.       С течением времени она перестала быть живым человеком и превратилась в призрак прошлого, который я никак не могу изгнать из своей жизни.       Джоан… Вчера я попытался позвонить ей. Я набирал номер до тех пор, пока кто-то не отключил телефон совсем, потому что я не мог вымолвить ни слова. Если мне не изменяет память, я позвонил ей двенадцать раз, а потом разразился рыданиями.       Я помнил все. То, как она называла меня Джонни, когда я был расстроен, и ее манеру укладывать волосы перед поездкой к моей матери каждую субботу. В тот момент я понял, что оплакивал отнюдь не кошелек.       Я плакал, ибо скучал по Джоан так сильно, что любое малейшее напоминание о днях, что мы прожили вместе, было необходимо мне для продолжения своего монотонного существования.       Мое прошлое смотрело на меня с каждой полки в моей маленькой квартирке. Та фарфоровая раковина, что она вернула мне при расставании, и пудреница, которую она забыла забрать. Ее фото, сделанное мной во время нашего путешествия по Европе.       Я смотрел на все те вещи, что напоминали мне о ней, и постепенно осознавал, что слезами горю не поможешь. Те старые добрые дни давно закончились, и я остался один, запертый в своих воспоминаниях и мечтах, которым никогда не суждено сбыться.       Тогда я взял раковину-каури и пудреницу и швырнул об стену. Осознав, что этого недостаточно, я открыл окно и выбросил их в темноту ночи. Затем я разорвал листок с ее номером телефона в клочья и сжег обрывки бумаги.       Одну очень долгую минуту я размышлял, что же мне делать дальше. Но вскоре я вспомнил о маленьком пистолете, запертом в ящике письменного стола. Я взял его и направился к ее дому. Металл был холодным и приятным на ощупь.       Я не мог придумать другого выхода. Я больше не хотел жить прошлым.