В плену любви

      Ты шла и улыбалась, а я замирал и плакал. Не понимая, как можно испытывать столько, сколько я испытываю. Творчество — это любовь. А любовь, выраженная мной к тебе, живёт в каждой клеточке.       И, пусть не всё так просто, я приду к тебе. Неисповедимыми путями. Но приду. В любом случае.       Мне подчас молчать, когда я пою. Мне подчас кричать, когда я жду. Ожидание столь томительно, а пути всё длиннее и извилистее. Хочется просто взять, утонуть в этой мрачной толпе, навсегда отовсюду скрыться.       Но потом приходишь ты. Роняешь на пол свой пиджак, улыбаешься во сто крат более яркой улыбкой, чем ты улыбалась когда-то (хоть и твои пути ещё более неисправимы и неисповедимы, чем мои... вот она, нелёгкая...). Сижу, пытаясь осознать твою немую красоту в одном только лишь бесценном, неисследованном, робком взгляде, а потом ты смеёшься... И твой смех ещё более сильный, чем что-либо.       Ты берёшь в свои руки мой карнавал. Что я отплясываю без повода вот уже вторую ночь, завывая на луну и бесконечно вторя ей, жалуясь, почему ты не со мной. Почему тебя так далеко унёс на крыльях ночи сизокрылый чёрный ворон. А затем ты берёшь мою руку, и вот уже ничего из этого становится не важно... Ничего... Просто понимаешь, что можно умереть прямо здесь и сейчас в твоих руках, огибая ими узоры своих плечей, задыхаясь при полном порядке. Но с бурей в душе.       Так бывает: на тебя смотрят, ты — живой. Но что-то иначе в тебе резвится, томится. И хочется бурей под небо, в ту самую мглу раз подняться — и — бах! — раствориться.       В тебе так легко погибать, никого, ничего не замечая. Я отдал бы тебе пламя своей верной любви. Но, как прежде, по-другому этот май коротаю. Но, как прежде, эти люди всё слагают не о нас стихи.       Наши тексты — не про нас. Я это точно знаю. Ведь в наших текстах живёт любовь. А в нашей жизни только есть чужая,       покинутая временем, большая, безмерная, взбалмошная ложь.       И, нет, я никого судить не должен. Так карта попросту легла. Вот ты бежишь: счастливая, босая. Вот я бегу: и нету места уж мечте про то, что там бегут не двое (сами по себе), а ты и я.

Ты и я, ты и я —

Это лишь звёзды,

Лишь звёзды...

Что упали в тишине,

Что упали и нашли друг друга!

Ты и я, ты и я —

Это лишь тайна.

Во мне!..

Во мне-ее-е...

Мы с тобой — две половинки снов,

Что создали сказку про любовь...

***       — Сашка, выезжаем уже!       — Да, Андрей, я уже спешу.       — Чего ты? Не надо спешить, всё хорошо. — подходит, нежно обнимая.       — Дурак. — смеётся. — Сам только что сказал: опоздаем!.. — развернулась, показала на время — на маленьких часиках на запястье.       — Зато друг к другу мы никогда не опоздаем... — забывая про время, льнёт к её щеке, соприкасается лбом с её, ударяясь легонечко о её лоб; стоя так, забыв про весь мир...       — Чёртов романтик! — улыбнулась Саша широко, отводя взгляд от него в сторону и пытаясь справиться с охватившими её эмоциями, от «наплывшей» эйфории, которая совсем ни к месту: правда ведь опаздывают! Хотя что им это время.       Пусть хоть весь мир подождёт. ***       Платье летит на близ стоящий стол, поцелуи нарастают в более пышные, томные, резвые и, вместе с тем, невероятно протяжные... напитанные в каждой секунде безусловной любовью, на которую только способно человечество.       «В нём столько силы!», — всегда восхищалась Саша;       «В ней столько неуловимой слабости... и катастрофической силы», — всегда восхищался он, прямо сейчас посвящая эту песню, эту оду девушке его настоящего. Его нервов, его бешеного сердцебиения. Его бешеного адреналина: захватить её. Просто в какой-то раз сделать её счастливой, во что бы то ни стало.       Как она отстукивала своими туфлями уверенно, приподнято по сцене; как она была феерична, эффектна. Неподражаема, недосягаема в своей этой силе. Ему иногда даже становилось страшно. До больного страшного.       И сейчас эта боль, по крайней мере, перерастала в более смягчённое, облегчённое, стекающее русло, когда она таяла в его руках и могла принести им обоим столько любви, страсти, сколько оба могли захотеть... В этой темноте были свои невыразимые привилегии.       Как она прекрасно себя чувствовала, когда находилась в его бесконтрольном подчинении. Да, он сам не знал, как совладать с тем, что трепыхалось в нём (но он, зато, был польщён и свергнут неистово ею, что уже было неплохо признавать: что она поддавалась), но ему было легко брать её. Брать навсегда. Пусть это и отразится в одном сне. А потом, с течением лет, и вовсе безошибочно расстает.       Потому что всё в этом мире безошибочно.       Цвет её растрёпанных, спускающихся вдоль лица волос, истерзанных его любовью, его бесконечным движением вдоль не совсем послушных порядок; этот цвет их на закате, где ещё недавно она, радостная, бежала — купалась в нём, как самый покорный и безумный в отличном смысле этого слова ребёнок; в цвете этого заката всё было как-то особенно чарующе и невзыскательно. Хотелось просто любить, себя не истязая.       Но эта игра была слишком долгая и изнуряющая, только лишь хотелось браниться и плакать. Не утешаться, не воссоединяться.       Хотелось жить. Но впору было страдать: даже на этом сладком ложе. ***       Ты приходишь рано. Уходишь поздно. И всё равно мне никогда не насладиться тобой, не вкусить тебя сполна. Не умереть в твоих руках вовремя, когда самое время; самая трепетная и нежная, верная пора умирать — на закате любви. Хотя, может, если ты сегодня мне покажешь... полностью докажешь, что любить можно бесконечно, я успокоюсь. И не умру. Останусь навсегда.       Если есть то, что навсегда...       Каждое твоё слово умирало в закате. Каждое новое — не рождалось. И так хотелось его затормозить, это последнее слово. Если оно ещё появится — флаг ему в кулак. Но я умру здесь, на черте, на брызге твоей ладони.       Я оставлю ей лучшую себя. ***       Хочется верно любить. Но вместо этого остаётся только плакать. Только страдать, делая верное лицо или оставаясь верной.       Твоё лицо становилось всё уверенней, когда ты хотел подарить мне эту любовь. Я никогда не хотела попросить у тебя большего и, наверное, это было моё самое великое, мощное желание. Самое неприземлённое из всех, что я загадывала. А человеку свойственно загадывать множественное в надежде, что он получит всё это: получит низ поданную великодушно небесную благодать, ценные дары — вот так, впотьмах, не выбираясь на поиски собственного света. Я никогда не загадывала много. Наверное, в этом и был мой секрет: я получила в награду, как небесное снисхождение, тебя.       Твои руки всё теплее, а мне всё ярче и сильнее хочется кричать. Не от боли уже, нет. От волнения. Ты чертовски близко, а у меня даже весточки с того времени нет: как ты?, как ты меня любил?.. Надо ли оно тебе — любить — вообще? Я просто хочу знать. Ты мне ответь.       Я заглядываю в твои глаза глубоко и надолго. Я ищу в них предположенный рассвет. Там играются блики, плескаются ручейки и плачутся океаны. Тебе так больно страдать. Но ты так красиво улыбаешься. Ты просто привык улыбаться для меня, и это так степенно.       В тебе танец живых огней пробуждает неведомую силу. Мне хочется стонать, утопать в обманах, но вместо этого — я в твоих глазах. И руках покорных. Ничтожных. Чёрт бы побрал эти объятия.       Эту немую поддержку в череде суеты. Эти вечности — в одно касание. Этот взгляд: подъём ресниц, подъём одним пальцем моего подбородка, что ты ловко взял, наводя на себя. Ты так нервно приручаешь, потому что сам боишься. Но мне впору отучать бояться. Учить любить. Спокойно, кротко, не слишком колко.       Иначе — потонуть; разбежаться, потеряться в зияющей толпе двоим. Где меня уже не найдёшь. И вовсе.       У меня была такая мечта. Но она ошибочна.       В этом закате я готова решиться.       Прижатая к стенке твоим давлением и твоим усилием, я смотрю на тебя через розовую пелену. Впервые я так смотрю на это: на жизнь, на тебя, на время. Что не страшно упустить. Мне почему-то кажется, что всё на своих местах уже упорядоченно мигает, дарит новые ключи в новые двери. Даёт новые надежды и новые мечты. Хотя ещё изначально надо разобраться со старыми.       Ох-х... С тобой.       Твоя ладонь крепко прижата к моей: я прижала, натянула на себя, после — я и вовсе сплела их воедино. Мне так впору здесь мечтать, коль так бережно мечтается. Я заглядываю в твои глаза глубоко и вижу там Рай непрочтённый.       Так и есть: между нами — один маленький, неучтённый, самозабвенный, идеализированный нами Рай. Который ты разрабатываешь и о котором мечтаешь. Совместно.       — Андрей, скажи, пожалуйста, что-нибудь. — шепчу в предрассветную дымку, оставляя это воспоминание позади себя. Словно уже учитывая и вычёркивая из общей колоды смятённых, смущённых воспоминаний, которым нет ни места среди грядущего дня. Среди времени, катящегося в годину. Блёклую, не восторженную, иную.       А здесь нам почему-то не хочется молчать, уверенно кусая щёки и подставляя их под слёзы неистового счастья. Не хочется. И виною всему этому — мы. То, что мы никак не хотим узнать истинный закон счастья во Вселенной, превращая его в личный, зарекомендованный закон. Так уверенно, так по-настоящему, в каждой неделе. Да даже в каждом дне. Беспристрастно рассуждая и делая особые выводы, другие. Которые уже не спешат вперёд, не портят время. А делают его жутко сладким. Многоформатным.       — Что ещё нужно сказать? — заглядывая верно, под лоб, верно добавляя, почти сразу, через секунду. — Кроме того, что я безумно люблю тебя. — и сразу сходит на мучительный шёпот: в бессилии дней и уставшего голоса. Хриплого, родного.       Я никогда не думала, что буду хотеть так любить. Ждать этого голоса и упиваться им. Упиваясь этой тишиной, этим мгновением; его едва колючей щетиной и ласками рук незабвенных. Хочется просто плакать и кусать. Губы в преддверии счастья.       Обводя бегущими пальцами его шею, завожу их под волос пряди; касаюсь поцелуями губ нежно, как первозданно, как навсегда. Так, как я (совместно с ним) научилась. Научилась играть. В немую любовь, пока настоящей нет предела.       Пока наши души не сплетутся вновь.       Напиться бы тобой, да не суждено. Я — твоя любовь, ты — моя любовь. Навек. Мы отзываемся в этих ритмах, словно для двоих созданных. Так точно, так своевременно. Ты — моя любовь, я — твоя любовь. Преждевременно. Потому что ещё осень нас потрепает. *** Люби меня, люби... Жарким огнём, Ночью и днём, Сердце сжигая-я!..       Мы гуляем с тобой по этим улицам. Ты сжимаешь мою руку.       Мне слишком тепло. Мне слишком желанно.       Я слишком ранимая и возжелаю ещё твоего поцелуя, твоей любви; прежде, чем мы зайдём за этот поворот.       — Саш, а правда, что наши половинки созданы из снов, и туда же улетают? — серьёзно спрашиваешь ты, на грани вопроса, жаждущего ответа, и окончательного краха, который претепеть будет мне не в силах.       — Что?.. — засмеялась я, даже не предполагая, что я могу дать тебе сейчас, в этом моменте. Соприкасаясь с тобой тлеющим взглядом (всё ж-таки) первее, чем мы зайдём за поворот. Здесь тебя останавливая и прося рассказать отгадку прямо сейчас, больше меня не мучая. Как ты, на самом деле, умеешь...       — Да ничего. — смеёшься ты, поправляя волосы и оттягивая их назад.       Я любуюсь в моменте и замираю, больше ничего не говоря. Слишком много слов для любви, которая, вообще, и без того играет слишком ярко, чтобы что-то облачать в пустую материю слова. Нет, она не пустая. Наверное, потому, что я ещё не сказала тебе самых важных слов. Самого главного ответа. Я хочу его сказать, но теряюсь.       Ты такой недосягаемый: в рамках утра.       И только ночью я способна отыграться...       Тобой восхищаться.       И, не умоляя, прекращаться. Умирая на руках любви. Плыви. Неси. Меня.       До самых звёзд.       — Просто хотел узнать: ты от меня в сон сбежишь, или мы здесь останемся? — суть на меня направляет. Ладонь лишь крепче сжимая.       А я уже ничего не могу сказать. Во мне — бурная весна играет, и я не в силах пальто подминать, чтобы не резвилось, по ветру колыхаясь. Так и себя я не в силах была организовать. Всё весной облачается в немое. Ещё более немое, чем когда-либо. Когда хочется только молчать и внимать.       И мороженое. Слизывать сладкую субстанцию и быть самым счастливым человеком на Земле.              Я много говорю о счастье, но что если оно есть — здесь, родное?..       Мне впору об этом помечтать. ***       Открой мне тайну настоящей Вечности. Я горю, живу в твоих руках, как не жила ни в чьих; и мне не горько. Мне особенно. Мне возвышенно. Мне восторженно.       Я чувствую тебя насквозь, и это чувство меня переполняет... Я стону тебе на ухо, ты выбираешь меня никуда не отпускать, а наши тела движутся в рваном ритме.       — Ты думала, я тебя куда-то отпущу?.. Никогда. — сладко выдавливаешь, покрасневши щеками, из припухлого рта, замученного моими поцелуями, свою оду единственной.       И, уходя, пахну на утро я твоими рубашками; и запоминаю себя ровно такой, какой я была — сияющей, очумелой, по-доброму взъерошенной — в твоём зеркале, в ванной комнате.       И я тебя ещё долго вспоминаю. Хотя и помнить — самый Высший, но не благодарный дар.       — Андрюш, ты спишь? — где-то другая версия меня кричит тебе через квартиру, уже перетаптываясь виновато на пороге.       Ты вчера мне улыбнулся, и этого было достаточно, чтобы я спокойно ушла. Запепев за собою дверь. Чтобы я прощала. И прощалась, увы, сама.       Сколько ещё будет. Но пока будет встречающая дверь.       Хлопаю ей осторожно, но я знаю, что ты от её хлопка, по-любому, не спишь. И от этого так хреново. Но я знаю, что ещё будет целое «завтра», которое... правда, не известно, когда. ***       — Привет, воробушек. — подходишь, обнимаешь, как и раньше, со спины. Заключая в свои руки мои, соприкасая.       — Привет.       И как будто не было этого контакта. Как будто всё было в прошлой жизни. Но навсегда. Until the end.       Возможно, и наши линии жизни ещё переплетутся. Как с линией неспускающего на тормоза времени эта жгучая, лежащая печать. Печать. Наших. Лет. Бессильных и острых. Настоящих и чумовых. Наверное.       — Как в прошлой жизни... — прошептала я, глядя на руки. Это простой манёвр, но я-то знаю, что на руке — отпечатана твоя рука. Пламенем беспрекословным. Надеждой.       — Что?       Делаешь вид, что не слышал, хотя ты давно уже всё осознал, принял. Мне так хочется всучить тебе карты в руки.       Но когда в памяти вертится — возможно, повторяясь (понимаете, о чём я?..) — всё та же игра... становится не так уж больно думать.       Танцевать.       Медленно и тихо пропадая в каждом децибеле льющейся, рвущейся навстречу музыки, спускаясь по её течению к тебе, на край.       Потом и впрямь приходишь ты. И мне становится взволновано, но бесценно наблюдать, как ты загоняешь меня на край своей любви безрассудной, просто распоряжаясь и не сопротивляясь движению так.       Эта музыка — это и есть душа. Но в ней так много заблудшего покоя. А совсем точно: и вовсе — ничерта.       А хотелось бы.