Сны от бабы Насти

Вадим развелся два года назад. Жена ушла от него к молодому и красивому, объяснив, что хочет успеть родить ребенка — Вадим был бесплоден. Квартиру он получил в наследство от бабушки и, если б не Марина, ничего не стал бы там менять — он нежно любил свою бабушку Настю, перенося любовь и на её старенькую мебель, и на посуду, и на вышивки «ришелье» на стенах: бабушка любила вышивать. В детстве Вадим мог подолгу рассматривать лису и виноград, журавля и блюдо с кашей, царевну-лягушку со стрелой в широком рту, старика и золотую рыбку. Бело-голубая стеклянная ваза-конфетница, статуэтка с зайцем и львом, пепельница в виде листа кувшинки с лягушкой на ней завораживали его. Он придумывал про них истории и любил играть с ними куда больше, чем с покупными игрушками. Бабушка Настя умерла в середине девяностых, оставив приватизированную квартиру единственному внуку. Он переселился туда, с облегчением съехав от любивших ссориться родителей. Закончил институт, выучился на компьютерщика, которые как раз тогда пошли в гору, женился на Марине, секретарствовавшей в торговой фирме, где он работал сисадмином. Словом, жил как все. Марина первым делом заставила его выкинуть всё «старухино старьё», как она выражалась. Все вышивки и гобеленовые коврики, всю мебель и «пылесборники». Вадиму удалось отстоять только библиотеку, да и то лишь потому, что даже Марина понимала ценность первых дореволюционных изданий Жюля Верна, Ги де Мопассана, собрания сочинений Тургенева тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года и «Жизни насекомых» Фабра. А вот Чингиз Айтматов, Игорь Рытхэу, Шолохов и Фадеев были безжалостно отправлены на помойку, и их места заняли Маринина, Хмелевская, Донцова и тому подобные: Марина обожала современные детективы. При разводе она оставила Вадиму и свою библиотеку, заявив, что предпочитает электронную книгу бумажным, и купленную вместе мебель — та успела выйти из моды. Забрала всю бытовую технику, кроме старенькой стиральной машины и плиты, все комнатные растения, которые обожала, и все свои тряпки и косметику. Первое время Вадиму было очень одиноко. Но вскоре он привык. Родители, выйдя на пенсию, купили дом в деревне под Гатчиной, перестроили его и жили в нём постоянно — здоровье позволяло. Вадим только проверял, как там жильцы в их сдающейся квартире, да переводил деньги. Приняв как неоспоримый факт своё одиночество, Вадим отыскал самую качественную и большую фотографию бабушки Насти, отсканировал её, отретушировал, распечатал и повесил в красном углу, где у бабушки висели выцветшие размытые фотографии родственников, которых он и не видел никогда. Стало легче. Проще. Вадим работал, апгрейдил свой компьютер, играл в игры, особенно полюбив «Ведьмака», а по выходным повадился навещать Уделку — с утра, пока не понабежали туристы и перекупщики. Ему удалось за бесценок купить несколько вышивок «ришелье», и он на булавках повесил их на моющиеся белые обои. Любимые бабушкой пластинки — Анна Герман, поющая на польском, первые альбомы Александра Дольского, Мирей Матье — потянули за собой покупку проигрывателя. Вадим не стал покупать его на Уделке — взял новый, для современных любителей винила. Иногда по вечерам он ставил пластинки и слушал, мысленно разговаривая с бабушкой и чувствуя её присутствие и изредка — невесомый поцелуй в облысевший затылок. Как-то в начале января, когда новогоднюю слякоть прихватило ледком, но ещё не насыпало снега и не ударили морозы, сумрачным питерским утром Вадим бродил по Уделке, пряча зябнущие даже в перчатках руки в карманы тёплой куртки — любимой «аляски», уже четвертой по счёту, глядя на то, как лёгкий невесомый снежок падает на чугунные утюги и мельхиоровые подстаканники, на гжельские самовары и прикрытые полиэтиленовой плёнкой коробки со старыми открытками, на обломки хрустальных люстр и пионерские горны, на оленьи и лосиные рога, на развал мелочи по двадцать рублей, и вдруг увидел Её! На зелёной спинке, как украшение, лежали три снежинки в ряд. Снега насыпалось и на лист. Поблёскивающие глазурью глазки смотрели на него выжидательно. Вадим взял Её в руки осторожно, но крепко, чтобы не разбить. — Четыре пятьсот всего, — хрипло сказал замёрзший в кое-как отапливаемом обогревателем «Ветерок» открытом контейнере продавец. — Отличное состояние, Конаковский завод, пятьдесят пятый год. Антиквариат! Вадим покачал головой. А дура Маринка её выкинула. И он не остановил. Сам дурак. — Ну четыре, — сказал продавец. — Холодно как у чёрта в жопе. Вадим не отвечал. Он провалился в свои воспоминания. В то, как целовал лягушку на ночь — когда он ночевал у бабушки Насти, она разрешала ему брать лягушку из серванта и прятать под подушку, — и верил, что если её поцеловать в правильное время, она станет царевной. — Слушай, ниже трёх восьмисот не скину, — почти взмолился продавец. — С утра никого, холодрыга… — Перевод на карту примешь? — спросил Вадим, в последние годы почти не носивший с собой наличных. — Да, давай. — И продавец продиктовал номер. Сбер, как обычно. Вадим перевёл ему четыре тысячи. И так пятьсот же сэкономил. Да и не тратился он особо ни на что. — Пришли, — слегка удивлённо сказал продавец. — Спасибо, мужик. Ты заглядывай, может, ещё что найдёшь. Вадим кивнул, расстегнул куртку, спрятал Её во внутренний карман и поспешил прочь — в тепло, в то кафе с тыквенным супом-пюре и отличным кофе. Дома он старательно вымыл Её прохладной водой с «аосом», вытер бумажными полотенцами и поставил перед собой на кухонный стол. Она радовалась, что оказалась дома, и Вадим даже подумал, что, может, ему удалось вернуть именно бабушкину? Хотя он понимал, что то была массовая штамповка и их таких сотни, без особых примет. Бабушкина тоже была без сколов и трещин. Усевшись за Cyberpunk, он устроил Её по левую руку от себя, повернув мордочкой к мониторам, и надел наушники — за стеной, в соседнем подъезде, жила склочная старуха, чуть что начинавшая лупить в стену. Марина как-то ухитрялась её приструнить, но Вадим всегда был немного робким, побаивался женщин в летах и избегал скандалов. Вечером, хорошо за полночь, он пожелал Ей, отлично чувствующей себя на вязаной салфеточке на столике возле дивана, спокойной ночи, воткнул заряжаться телефон и почти сразу уснул, что в последние годы случалось нечасто. Ему приснилась Она. Во сне он точно знал, что это именно Она — в ажурной зеленоватой шали с кистями и мелким речным жемчугом, а под шалью — белая кожа с голубыми дорожками вен, нежная небольшая грудь с розовыми сосками, округлая чаша живота и розовый лотос ждущего лона. Он ласкал Её, целуя пахнущие речными травами соски и длинную шею, пил воду лона и слушал, как Она стонет, чувствовал, как Она выгибается под его руками. Она сама оседлала его и направила член, и это было как вернуться домой после долгого бездомья, как прийти туда, где его всегда ждали. Сон не оборвался с оргазмом, сплавившим их воедино. Просто Она соскользнула с него и легла рядом на береговые травы, положила голову ему на плечо, и они провалились в сон во сне. Проснулся Вадим улыбаясь. Давно уже ему не было так хорошо. Он ушёл на работу, оставив Её дома — хранить очаг, и, трясясь и качаясь в тридцать первом троллейбусе, знал, что примет предложение замдиректора их разросшейся до серьёзной уважаемой компании фирмы и перейдёт в головной офис на должность повыше. Да, будет много работы, головной офис как раз переехал в новое здание на Лиговском, придётся прокладывать, настраивать и так далее, общаться со строящими глазки бухгалтершами одна другой краше, но это ничего. Он опытный. Он сможет. Вадим и правда смог. Она приходила к нему каждую ночь и каждую ночь засыпала рядом под журчание медленной реки, под реющими над ними голубыми и красными стрекозами. Он был почти счастлив. Вот только никак не получалось разглядеть Её лицо и цвет волос, а тело у Неё было совсем гладким, глаже, чем у грудастых красоток с Порнхаба, и куда красивее. Долгая тёмная морозная зима закончилась внезапно. Вот вчера выпало полметра снега, и пришлось вместе с другими пассажирами толкать застрявший на перекрёстке троллейбус, а потом, спускаясь по длинному эскалатору в тёплое бесснежное чрево метро, чувствовать, как подрагивают колени, а сегодня везде ручьи и лужи, капель, просвеченная наглым радостным солнцем, и надо купить новые ботинки — старые вздумали протекать. Первая гроза пришлась на майское полнолуние. Вадим вышел на балкон под рёв грома и шум обрушившегося на город ливня. Пахло молодыми берёзовыми листьями — прямо напротив окна зеленела старая берёза. Вадим постоял, глядя на молнии, бьющие в «кукурузину» и заводские трубы, подержал ладонь под тёплыми каплями, широко улыбнулся. Ложась спать, он с искренней и яркой, как эта весна, любовью поцеловал Её в прохладный гладкий нос и уснул, как в детстве, сразу, даже не успев придумать себе историю на ночь. У Неё оказались огромные золотисто-зелёные глаза, широкий яркий рот, россыпь веснушек на переносице и бледных щеках, волнистые светло-рыжие волосы и вздернутый носик. Лет ей могло быть и восемнадцать, и тридцать восемь — совершенно безвременная внешность. Вадим никогда не встречал никого прекраснее Неё. — Как тебя зовут? — спросил он во сне, впервые сказав Ей какие-то слова. — Я твоя ка-а-арма! — грозно нахмурилась Она и тут же звонко, как ручеёк на перекате, рассмеялась. На Её левую грудь опустилась голубая стрекоза, и это было так красиво, что Вадим заплакал. После они снова долго любили друг друга и снова заснули вместе под громкую песенку соловья. Он проснулся оттого, что по металлическому подоконнику лупил дождь. На его левой руке лежал кто-то живой. Вадим открыл глаза и увидел Её. И улыбнулся. Наклонился и поцеловал. Она распахнула глазища, сна в которых не было совсем, и сказала: — Привет. Ты классный. Против воли Вадим бросил быстрый взгляд на лист кувшинки и увидел, что тот опустел. — Я Вадим, — представился он. — Вадимка, — улыбнулась она. — А я Васька. Василиса. — Василиса Водянникова? — улыбнулся в ответ он. — Мне нравится, — заявила она и обняла его за шею. — Чудо ты моё, Вадимка. Седеющий лысый Вадимка обнимал свою Ваську и смотрел на улыбку бабушки Насти из красного угла.