Ты потрясающий.

— Эй, Мин Юнги! — Что? -…Красиво, да? — возможно, он хотел сказать больше, мол: «Ты только глянь, как красива эта рассыпь блестящих осколков на небе? Кто вообще додумался назвать это звёздами? Звучит слишком приземлённо! Это должно было быть, что-то более изящное!». Возможно. Но… Сейчас он смотрел в бездонные тёмные омуты напротив, которые слегка поблёскивают из-под кончиков тёмных, цвета вороньего крыла, волос. Смотрел, как на бархатную, бледную, словно сахарную, кожу падает лунный свет. Как эти невозможные омуты смотрят в ответ. Смотрел… И уже не знал, что имел в виду. В один момент, такое близкое и чарующее звёздное небо, стало таким далёким и холодным. Чимин тонул. Эта тёмная, бездонная бездна, затягивала в свои мрачные пучины. Однако… Отчего-то страшно не было, совсем. Отчего-то хотелось падать глубже. Падать и падать. Пока не достигнешь дна, которого возможно и нет. — Мгм. Помнится, в детстве мне говорили, что на звёздах живут души умерших людей. И если звёздной ночью взглянуть на небо то на той, что будет светить ярче всех, для тебя, будут жить души умерших близких тебе людей… Я не знаю, правда это или очередная детская байка, но… Когда я не знаю, что делать, всегда выхожу ночью на балкон и вслух спрашиваю. Мне кажется, возможно… Мои родители где-то там, наблюдают за мной. И знают, как поступить дальше. Мне кажется они… Нашепчут, как быть, — размеренный, спокойный, льющийся словно величественный, неудержимый водопад. Этот голос. Пак узнает его из тысячи. Он найдёт его в беспорядочном гуле других, миллионов похожих. Он готов сам отправиться на бескрайнее полотно и бесконечно бродить среди мериадов звёзд. Бродить пока не найдёт. Пока не найдёт тех, кто нашепчет. — А мне говорили, что души умерших живут в местах, к которым больше всего привязались при жизни, — вздыхает Чимин в ответ. На самом деле, никто так и не доказал, что эти призрачные пятнышки, разных цветов — именуемые душами — вообще существуют. Может и нет ничего такого. Может человек сам придумал себе иллюзию, чтобы верить. Может так просто жить проще. Вот, знаешь ты, что нет у тебя никакой души или ещё какой неведомой силы, которая впитывает твои поступки. Знаешь, что эта самая сила умрёт вместе с тобой, не смотря на то, как ты провёл краткий миг своего существования. Знаешь, что если наделал дурных поступков, потом не будешь вариться в ста котлах и бренчать тяжёлыми кандалами, долгие тысячелетия. Знаешь… И что? Как тебе живётся? Зная, что у тебя внутри даже арктические льды покрываются коркой заиндевелого инея. Хорошо? Зато, ты можешь пойти и ударить кого-нибудь и не замучает тебя Госпожа Совесть. Ведь призрачного облачка-то нет, откуда ж взяться совести? Можешь, пойти людям по головам, оскорблять всех кто не угодил, и не будет у тебя скрести длинющими, острющими костями. Когда водрузишь на головушку свою «светлую» златую корону, а в руках будет величественно, тяжело, покоится скипитр. И хорошо тебе будет, да? Вот только… Не почувствуешь ты, ни гордости, ни сладости победы. Ни пархающих бабочек от трепетной, искренней любви. Ни всепоглащающей горечи и боли поражений, растований. Ни радости случайных встречи. Тебе почувствовать всё это, увы, не суждено. Облачка-то нет. — Возможно, люди сами придумали всё это, чтобы на подсознательном уровне, огородить себя от бесчестия. — Может. *** — Юн, — тихо, почти шёпотом зовёт Чимин. — М? — глухо мычит в ответ, отвлекаясь от созерцания заката. — Как думаешь, люди одинокие существа или всё-таки преверженцы домашнего очага? — Думаю, всё-таки домашний очаг стоит у людей в приоритете. Хотя… Это смотря, что ты прдразумаваешь под этим самым очагом, — густой, сизый дым, клубится у лепестков бледно розовых губ. Золото закатных лучей путается в ворохе чёрных ресниц. Аккуратная линия подбородка освещается солнцем, свет нежно струится, гладит. Подчёркивает всё великолепие сие прекрасного, представшего взору лика. Лёгкий ветерок треплет слегка кудрявые пряди. Чуть съехавший ворот футболки, обнажает сильную шею и точёные ключицы. Мин прекрасен. Как всегда. — Если очаг для тебя это жена, дети, работа и обеспечивание семьи, то в таком случае человек, скорее, одинокое существо. А если для тебя очаг, это сбивчивый ритм сердца, при взгляде на любимого человека, спёртое дыхание когда он заключает тебя в объятья. Если ты чувствуешь себя любимым, а главное нужным. То, человек приверженец домашнего очага. Я склоняюсь ко второму. Не люблю придерживаться стереотипов давно ушедших дней, — рельефные пальцы, с зажатым в них тлеющем фильтром сигареты, вновь подносятся к губам. Юнги затягивается. — Соглашусь с тобой. Жизнь человека так коротка и хрупка, что тратить её на следование ненужным традициям — глупо. К тому же, любовь слишком сложное чувство, чтобы его можно было правильно толковать. Я… Влюблялся. Знаю, что такое бабочки в животе и сердце у горла. Знаю, каково это… Смотреть на… Любимого человека, — с трепетной нежностью, выговаривает Чимин последнюю фразу. Вместо последних слов, с губ едва не срывается отчаянно, пылающее любовью «тебя». — Эй, не думай, что я не могу испытывать чего-то такого как любовь! — со старательно наигранными нотками обиды, восклицает Мин. — Да? А ты любил? — Любил… Люблю… И буду любить. — казалось бы, такой простой и честный ответ на вопрос. Однако, почему дыхание сперает, сердце неприятной гулкой дробью отдаётся в висках, а на языке проступает сильная горечь? — Вау, Мину-которого-никто-не-интересует-Юнги, кто-то нравится! — восклицает Чимин, прикладывает титанические усилия чтобы скрыть дрожь в голосе и буквально приклеивает улыбку к лицу. Нет, его чувства сейчас не важны. Не важно, что он там себе навыдумывал. У Юнги появился дорогой сердцу человек. Это значит, что Мин наконец отпускает прошлое и начинает жить настоящим. И всё благодаря этому человеку. Чимин рад, правда. Но… Собственные чувства душат, оплетают шипастыми лозами. Сердце больно бьётся о рёбра. Неприятный ком, подкатывает к горлу. Одновременно хочется и уйти, и остаться. Накричать и поддержать. Однако, всепоглащающий страх разрушить своими чувствами выстроенную, долгими годами дружбы, стену доверия. Поэтому он просто спрашивает: — И кто же эта счастливица? В ответ лишь тишина и вновь сизый дым выходит из лёгких. — Это… Дорогой мне человек. — Знаешь, Юн, ты вроде парень не тупой, но иногда бываешь непроходимым придурком. Логично, что это дорогой тебе человек, если ты её любишь, — надо же у него даже хватает сил пошутить. А неприятная горечь, вновь появляется на языке. -… Следующие десять минут проходят в тишине. Пока Юнги продолжает всматриваться в далёкую линию горизонта, Пак постепенно накручивает себя — сболтнул что-то лишнее. Когда последние лучи скрываются, а безликие многоэтажки бросают тёмные тени, Чимин собравшись с силами, начинает разговор. Однако, тема беседы совершенно отвлечённая. Хотя, кажется младший даже не запоминает о чём шла речь, находясь в некоем подобии прострации. *** — Юн~а, как думаешь, если бы тонул твой любимый человек и твои родители, кого бы ты спас? — пиная пыльный дорожный камень, спрашивает Пак. Пожалуй с того дня все мысли младшего всегда возвращались к этому дорогому человеку. Честно признаться, Чимин был в некотором смысле обижен на Мина. Ведь тот упоминая о дорогом человеке не упоминул его. Юноша понял бы если бы речь шла о любимом, но неужели Чимин недостоин даже упоминания о себе в таком ключе? Кажется, он всегда старался поддержать Юнги, во всех начинаниях, знакомствах. Помогал пережить смерть самых близких, чуть ли не из петли вытаскивал. Он, конечно, делал всё бескорыстно, но отчаяние мстительно скребло в душе. Он всего лишь был немного (на самом деле его это сильно задело) огорчён словами друга. Он столько старался, чтобы Мин открылся ему, доверился, позволил лежать на коленях, перебирать волосы, красть сигареты прямо из пальцев, лукаво улыбаясь. И вдруг, откуда не возьмись появляется кто-то, кто просто появился. И этого хватило. — Скажи, Чимин, почему ты так часто задаёшь мне такие филосовские вопросы? Я не похож на человека, который может разглагольствовать на одну и ту же тему часами, — тёмные бездны, отражающие в себе блеск солнца, пронзительно смотрят, прямо в душу. Хоть лицо и остаётся неколебимо каменным, где-то на дне прыгают и озорно рассыпаются смешинки. Кажется, воздух разом выбивается из лёгких. — Ну… Не знаю. Ты самый адекватный из всех моих знакомых, я думаю, ты всегда подходишь со всей серьёзностью к таким вопросам, — лучезарно улыбаясь, отвечает Чимин. — Ах, так я для тебя просто знакомый, мелкий ты паршивец! — Чимин оооочень надеется, что это Юнги так пошутил, иначе он точно обвинит себя во всех смертных и не смертных грехах. Поэтому, вновь привязывает улыбку за ниточки, надеясь, что та не выглядит натянутой или вымученной. — Йаааа, эй! Ты всего лишь на два сантиметра выше меня! — Вот именно! Целых два! — Ты невыносим!.. Некоторое время они молчат и Пак уже вновь собирается начать разговор, однако: — «Я бы придумал/нашёл способ спасти всех!» ну не смазливо ли звучит? Как-то приторно. Думаю, привести сею фразу в исполнение могут лишь единицы. К тому же, в этой задачке есть лишь два варианта ответа. Я конечно понимаю, что все мы «не такие, как все» и пытаемся выглядеть круто. Но… Камон, ребят, Вам дали два варианта «близкие», «любимый человек», третьего не дано. Если отбросить факт смерти всех близких мне людей… «…А…я-я? Я разве не близкий для тебя человек? Разве я мёртв? Нет! Я жив! Послушай, моё сердце бьётся так быстро, ведь ты рядом. Моё дахание быстрое и прерывистое, ведь ты рядом. Мертвецы холодные, а я тёплый! У мёртвых глаза остекленевшие, мутные, не видящие. А мои? Неужели не видишь? Мои глаза… Они видят. Они отражают мои чувства! Пожалуйста, скажи, что ты просто не правильно выразился! Просто скажи, что не это имел в виду. Я поверю. " — глаза младшего лихарадочно забегали, в поисках предмета, за который можно зацепиться. Виски запульсировали, в голове загудело. -…то я, наверное, спасу близких, в лице моих родителей, не припомню ещё дорогих мне людей. Они действительно научили жить (и хладнокровно отобрали эту способность). Я… Благодарен им. Любимый человек… Конечно, я очень хотел бы спасти и его, но… Нет. Думаю, по началу будет больно, невыносимо. Возможно со временем станет легче. Просто, думаю, после смерти родителей, которая произошла ещё и по моей вине, сошёл бы с ума. Я знаю, что родители примут меня любого, а вот любимый человек… Всё может быть. — А если бы, на месте родителей были друзья? — Ммм… Не думаю, что у меня есть такие друзья. Возможно, это звучит эгоистично. Что ж, пусть так. — Юнги… А…я? — на грани слышимости, спросил Чимин, пока вставший в горле ком, окончательно не задушил беззвучными рыданиями. Затянувшаяся тишина повисла в воздухе, грозясь натянувшийсь в струну, в скором времени оборваться. — Ты… Другое, Чимин. С тобой сложно… «Сложно?..» «Другое?..» «Ему со мной плохо?» «Я надоедаю ему?» «Может… Он вообще общается со мной из жалости?» Беспорядочный рой мыслей, сбивает с ног, грозясь с головой окунуть в океан истеричных рыданий, обвинений себя в собственных чувствах, ненависти к способности любить. — Чимин, ты своего рода… — Прости, — совсем тихо. Кажется Юнги на секунду застывает, — Что? — Прости. Я… — ему не дают договорить. Кожа на щеках начинает пылать от прикосновений прохладный рук. Его несильно тянут наверх, заставляя утонуть в глубинах тёмных, бездонных ям. — За, что ты извиняешься? — во взгляде читается крайнее беспокойство и немой вопрос: «Что я сделал не так?» «Ничего, всё в порядке.» — Я… Я знаю, что могу быть новящивым, через чур громким. Задавать много вопросов. Я знаю. Если я тебе надоедаю, пожалуйста скажи мне об этом. Я не хочу отягощать тебя. Я просто… Просто хотел, быть рядом. Слушать твой голос. Разговаривать с тобой. Видеть твою улыбку и слышать смех. Гулять с тобой. Учиться с тобой. Играть в приставку с тобой. Обедать с тобой. Пить кофе с тобой. Есть тот острый рамён с тобой. Смотреть фильмы с тобой. Всё, что угодно с тобой. Я… Ох, я хотел бы сказать это при других обстоятельствах… Юнги, ты мне нравишься. Правда. Я знаю, что твоё сердце занято другой. И возможно, поступаю эгоистично, сейчас, вываливая на тебя свои чувства. Я знаю, что для тебя я хороший знакомый, — Чимин попытался улыбнуться. Но, ниточки лопнули и улыбка получилась какой-то вымученной, а уголки губ задрожали. Хрустальные, солоноватые капли скапливались в уголках глаз, застилая и размывая собой мир вокруг. — Мне бы хотелось, чтобы наши отношения после этого не ухудшились, а остались как раньше. Я… Очень долго ждал, когда смогу сказать тебе это. Ты одной улыбкой, заставляешь моё сердце биться чаще, отбивая нервную чечётку. Ты одним случайным касанием, превращаешь всё моё существо в оголённый нерв. Мне становиться плохо, когда ты рядом. До ломоты плохо. Эти грёбанные бабочки, от их этих лепетаний крыльями уже мутит. А глаза… Ты бы знал, как прекрасны твои глаза. Я тону в них. Когда ты смотришь на меня, весь мир вокруг становиться не важен. Я хочу обнять тебя. Знаешь, так крепко, крепко, чтобы ты забыл, что у тебя что-то случилось. Хочу потрепать эти твои полу-кудрявые волосы. Ты, вообще знаешь как выглядит твоё гнездо с утра? Ты становишься до одури милым, прям напоминаешь своего этого дурного шуки. Как тебе вообще могло прийти в голову дать такое имя коту? Я хочу всегда быть рядом, чтобы успокоить, поддержать. Знаешь, ты всегда очень много думаешь. Ты думаешь, думаешь, думаешь, накручиваешь себя, накручиваешь. Я в такие моменты очень хочу тебе хорошенько треснуть. Каждый долбанный год, когда приближается годовщина смерти твоих родителей, ты превращаешься в ходячий труп. Я помню, как однажды остался у тебя и ты проснулся среди ночи от кошмара. И это лишь один раз. Я не хочу думать, когда ты в последний раз хорошо высыпался. Ты не представляешь себе, как я за тебя волнуюсь. Ты живёшь один. Постоянно ходишь весь такой задумчивый. И вот вроде поговоришь с тобой, и вроде всё хорошо. А вроде и нет. Иногда кажется, что ты слишком легкомысленный, но ты в эту же минуту пугаешь меня до мурашек, когда высказываешь всю глубину своих мыслей. Ты говорил, что у меня всё на лице написано, что читаешь меня, как открытую книгу и тебе хорошо, весело, прекрасно. А я каждый чёртов раз боюсь. Я никогда не понимал, что там у тебя на уме и, что ты собираешься делать дальше. Ты не представляешь, как каждую годовщину, я боюсь найти тебя в петле. Как я боюсь пропустить тот, самый звонок из больницы. Никогда не представлял, не представлю и не буду представлять, что там в твоей дурной башке твориться… Я… Не надеюсь, на взаимность или ещё что-то. Я просто хочу, чтобы человек, который занял твоё сердце, сумел поселить в моём сердце покой. Я просто хочу знать, что этот человек позаботится о тебе. Не сделает больно. Не сломает. Не обругает. Не обесчестит. По хорошему говоря, мне должно быть всё равно. Я должен ненавидеть этого счастливчика. Но… «На сильно мил не будешь», верно? Мне будет достаточно того, чтобы о тебе волновались, чтобы ты был счастлив. Возможно, все вышесказанные мною слова, звучали крайне эгоистично. Но… Я знаю. Мне просто… Договорить ему не дали. Робко, совсем невесомо, лепестки бедно-розовых губ, коснулись лепестков напротив, ожидая ответной реакции. Ну надо же. «Мы, что, персонажи какого-то бредового фанфика 11-ти летней девочки?» Глаза в миг расширились. Младший издал несколько недоумённо-удивлённый возглас. Сердце застучало быстро, быстро, грозясь с оглушительным треском проломить рёбра. Дыхание спёрло, становясь прерывитым. Маленькие бабочки, превратились в огромных и остервенело замахали своими кральями. Желудок скрутило спазмом. Все мысли разом улетучились в неизвестном направлении. Кончики пальцев, словно проткнутые тысячами игл, в миг похолодели. Ладони покрылись холодным потом. По спине огромными стадами бегали мурашки. Для Чимина прошла целая вечность — на деле, не более полминуты — прежде, чем он взял себя в руки и осмыслил происходящее. Всё это время губы Юнги робко мазали, задевая то нижнюю губу, то верхнюю. Пак наконец-то понял, что Мин не собирался впечатывать его в стену и бить об неё головой и рот закрывать тоже не спешил. Ну как не спешил… «Господи, Пак-идиот-Чимин, что ещё ты сморозишь своим неугомонным ртом?!» Спешил. Осмыслив происходящее, младший понял, что пора бы уже ответить. Либо врезать. Но, Чимин не думает, что вообще когда-нибудь будет способен врезать Юнги. Надавать по репе, за бредовые мысли, вполне. Но… Ударить на полном серьёзе — никогда. Слегка подавшись вперёд, Пак плотнее накрыл губы Мина своими. Эти… Невъебически идеальные губы, они немного сухие, но мягкие. Получив явное одобрение Юнги, вплёл свои длинные, с ярко выраженными фалангами, пальцы, в мягкую копну платиновых, слегка отросших волос. Он толкнулся языком глубже в чужой рот, проводя по ряду ровных зубов. Кончиком коснулся нёба. И наконец переплёл их языки. Младший тоже не отставал. Он сцепил руки в замок на шее Мина, слегка приподнимаясь на носочках и сильнее вжался в тело напротив. Оказывается, Юнги оказался тем ещё фетешистом. Он конкретно завис на терзании чиминовских губ. Кусал, оттягивал. Стоит заметить, что кожа губ у Пака весьма и весьма чувствительна. Поэтому в какой-то момент на языках обоих почувствовался металлический вкус. Да… Милых и невинных поцелуев тут не будет. Слишком долго оба ждали момента прикоснуться. Так кажется, мы забыли одну важную деталь. Они шли домой… Домой они шли… Шли… По улице, по оживлённой… Хотя уже нет, да и не важно. Очень кстати (в лучших клише-традициях), рядом оказался проулок. В миг, Чимин почувствовал, как спина упирается во что-то жёсткое, шершавое и холодное. Его припечатали к стене. Класс. Одна рука старшего скользнула на талию, притягивая к себе, другая сжала ягодицу. Острое колено, упёрлось между ног. В сумме, это вызвало приглушённое поцелуем мычание, больше похожее на сдерживаемый стон. Шаловливые пальцы младшего переместились в жёсткие густые волосы, с силой оттягивая. Язык прошёлся по ровному ряду белых зубов, пощекотал нёбо и столкнулся с чужим (родным/любимым) языком, сплетаясь словно две лозы дикого вьюна, не в силах оторваться. Когда они наконец отстранились и тонкая ниточка слюны разорвалась, щёки Пака наконец заалели, от осознания происходящего. — Ох, так тебе наконец стало стыдно? А я уж подумал ты бесстыдником и дамски… Кхм… Угодником заделался, — хоть Мин и старался держаться, но непредвиденные запинки и стремительно покрасневшие уши, выдавали его с патрохами. — Кто бы говорил! Ты буквально вытрахал меня языком и высосал душу! Кто из нас тут ещё бесстыдник! — брови, которые кстати тоже были выкрашены в цвет платины, сошлись к переносице. Юнги всё время тихо посмеивался, когда Чимин гневно выругивался, стараясь не заходить за границы при покраске. Помнится, первые пару раз, он потом неделю ходил с двумя неровными овалами вместо бровей. Потом Чимин понял, что руки у него явно не из плеч растут, с тех пор волосы и брови ему красит Юнги. Стоит отметить, что было время, когда Мин боялся однажды, после смывания очередной краски, увидеть друга лысым. К слову, сам Мин покраской волос не брезговал и подкрашивал корни (перекрашивался) стабильно раз в месяц. — Кто бы говорил. Я смотрю, Пак-младший довольно заинтересован происходящим, — многозначительно глянул вниз Юнги. — Да ты!.. Просто невыносим! — Чимин не нашёлся с ответом, так что выпалил то, что первое пришло в голову, — Я ему тут о чувствах распинаюсь, а он поиграться решил! Мин Юнги, ты просто ужасен! Ты… Договорить ему не дал жар чужого рта и сильные руки обвившие талию. — Пак Чимин, ты конечно умный парень, но такой непроходимый идиот. Ты тоже нравишься мне. Я люблю тебя. Люблю ещё с первого года обучения средней школы, — сердце трепетало, горячий шёпот обжигал края губ. — Ты всегда был для меня особенным. С тобой всегда было сложно, — пламенный шёпот спустился вниз по шее к ключице, прерываемый поцелуями медовой кожи. Спустя мгновение, место под ключицей опалило огнём. Острые зубы, сладостно терзали манящую кожу, а ловкий язык широко мокро зализывал, как бы извиняясь. «Ты потрясающий.» — звучало в мелодичном, легко сорвавшимся с губ стоне.