Ноябрь

Туман был всюду, куда ни кинь взгляд. Вязкий и комковатый, он болтался в воздухе, словно клочки грязной ваты, подвешенные на тонкой леске. Серая муть заползала в нос и рот прелым дымным привкусом. Редкие деревья, шпионами застывшие в мглистых обрывках, глухо шелестели ссохшейся листвой. Звуки продирались сквозь туман, теряя себя по пути. Камень, на котором сидел Кисаме, был липкий и скользкий от сырости, безраздельно царящей вокруг. Валун елозил под рукой живым слизнем, норовящим выползти из-под шиноби, скинуть его на жухлую, квёлую траву. Приближалась зима, а с ней и холод, пробирающий до костей. В Стране Воды зимы были промозглыми, сколько ни кутайся в слои одежды, словно лук. Стылые пальцы плохо слушались, дыхание собиралось облачком пара у рта, а колкий воздух морозил изнутри. Кисаме передернуло, стоило вспомнить промерзшие стены общежития и каркающий хриплый кашель, который слышался, казалось, отовсюду. Ноябрь – не предел его мечтаний, но все же лучше, чем настоящая зима. Пусть по утрам мелкие лужицы сковывало тонкой ледяной пленкой, а ночами мерзли пальцы на ногах. Ноябрь гонял опротивевшие низкие тучи темным стадом по небу. Ноябрь осыпался листопадом, обнажая черные, осклизлые ветки деревьев. Ноябрь держал в узде: ночью на утесе долго не усидишь, а день слишком короток, чтобы все успеть. Ноября Кисаме всегда бывало мало. Неподалеку негромко хрустнула ветка, этот звук скрывал не только туман. Опавшая листва, набравшая влаги за день, глушила шаги. Но Кисаме не нужно было оборачиваться, чтобы знать, кто идет. Терпкий, горьковатый запах духов Мэй он почувствовал давно. Иногда Кисаме казалось, что у Мэй под кожей разлилась лава. Она текла по венам ярко-желтой, светящейся кровью, обжигала кипятком любого, кто касался. Иначе как объяснить то, что ноябрь не имел над ней власти? Тонкий серый балахон как у всех, на талии был перехвачен узким пояском. Широкий ворот открывал левое плечо, от этого один рукав выглядел короче другого. Брюки-бриджи тоже были широкими, но не настолько, чтобы мешать движениям. Легкая ткань совсем не грела, Кисаме знал по себе, наоборот, холодила, расходясь от каждого движения. А от Мэй за милю несло жаром, как от раскаленной печки, только что воздух не шипел, касаясь бледной кожи. - Совсем замерз? – негромко спрашивает Мэй. Она всегда это спрашивает, а Кисаме не отвечает. Он, гордо расправив плечи, сидит на скользком валуне и поджимает пальцы на ногах – форменные сандалии совсем не спасают от сырости. От камня вверх по рукам поднимается холод, растекается по сосудам, хватаясь маленькими присосками. От холода немеют кисти, синеватая кожа покрывается мурашками. Мэй проводит пальцами по его жестким волосам, и протектор негромко звенит, словно потревоженный колокольчик. Запах Мэй вьется в тумане живым, юрким зверьком. Ладони Мэй гладкие, мягкие и очень горячие. Кисаме, ершится, упрямо качая головой, держится за камень. Но ноябрь знает свое дело, поэтому совсем скоро Кисаме жмется к хрупкой фигурке, притягивая ее ближе за узкую талию. Длинные, рыжие волосы падают ему на лицо, когда Мэй опускает руку на твердое плечо. И Кисаме застывает без движения, позволяя себе тонуть в вязком тепле, окутанный горьким запахом. Если закрыть глаза на несколько минут, можно представить, что Мэй лежит рядом на мягкой постели. Ее волосы разметались по подушке, ноги согнуты в коленях, а серый балахон совсем задрался и не скрывает ни плоский живот, ни грудь, прикрытую сеткой. У нее розовеют щеки, когда Кисаме легонько проводит кончиками пальцев по гладкой коже. Его собственная кожа немного оцарапывает – грубая и мозолистая. Он цепляет ногтем впадинку пупка, и Мэй вздрагивает, тихонечко, гортанно постанывая. Кисаме осторожно, чтобы не прокусить, целует губы, проводит по подбородку языком. Мэй очень горячая, будто пламя. Она тянется за поцелуями, сбивает простыни, а широкие бриджи задираются выше колен, собираясь некрасивыми складками. У Мэй очень красивые, узкие щиколотки. Кисаме прижимается ртом к выступающей косточке, обводит ее кончиком языка. Ступня в его ладони может расплавить воск, он уверен. Кисаме немного остужает ее, прочертив влажную дорожку до большого пальца. Он обхватывает палец губами, чуть посасывая. Мэй, словно током бьет от его медленных, дразнящих прикосновений. Кровь стучит в ушах, сердце заходится, и пассивно принимать ласки больше нет возможности – бушующее пламя не удержать. Она громко стонет, развязывает шнурок на бриджах, стаскивая их с худых бедер. Мэй хочется быть опаляющим огнем, а не тлеющим угольком, медленно разгорающимся в больших ладонях Кисаме. Он помогает ей стянуть штаны и отбрасывает в сторону. Бриджи комом приземляются на твердое сиденье стула. В прохладе комнаты остро пахнет геранью и бергамотом. Поцелуи Мэй быстрые и хлесткие. Они обжигают, словно поднесенная к коже зажженная сигарета. Кисаме и сам не замечает, как оказывается на спине, а Мэй все рисует жгучими губами только ей ведомый узор, то спускаясь к ребрам, то снова подтягиваясь к лицу. Ее балахон прикрывает бедра, но Кисаме ладонями ощущает жар атласной кожи. Мэй трется о его голый живот, кусает шею, укутывая горьким ароматом своих волос. И Кисаме почему-то хочется сжать длинные нити в кулак и до крови кусать белые, хрупкие плечи и выступающие ключицы, оставляя на коже следы от зубов, но он сдерживается. Вместо этого он помогает Мэй расстегнуть штаны и приспускает их немного, чтобы освободить член. Он большой. Мэй довольно урчит и прикусывает губу, пока вводит Кисаме в себя. Внутри у Мэй очень тесно и совсем горячо, словно у нее температура зашкаливает. Кисаме морщится, но терпит – привыкает. Наверное, это у него слишком низкая температура, потому что его колотит озноб, как в лихорадке. В небольшом пыльном зеркале, прислоненном к стене, Кисаме ловит странные отражения. Они совсем разные, как только вместе оказались? Сюрреалистические картинки, мелькающие там, никак не вяжутся в его голове с реальностью. Зеркало, издеваясь, кричит о том, что явь – она совсем другая, но Кисаме отворачивается и больше не пытается разглядывать. Тем более, что у него есть дела гораздо важнее. Рыжие волосы рассыпались по спине Мэй, изредка щекоча живот Кисаме. Она рвано двигается, запрокинув голову и приоткрыв рот. Рука Кисаме обхватывает ее шею, мягко поглаживает, иногда спускается ниже, чтобы сжать грудь через серую ткань рубахи. Горошинка соска покалывает ладонь, отчетливо выделяясь. Мэй стонет на выдохе, подаваясь вперед, насаживаясь на Кисаме так глубоко, как может. - Еще, - обессилено шепчет она, и Кисаме не отказывает, приподнимая ее и резко опуская на себя. Мэй силится плотно сдвинуть ноги, вытягивается струной в его руках. Кисаме чувствует дрожь, прошившую все тело. Она поскуливает и расслабляется, отдаваясь ощущениям. Кисаме догоняет ее через несколько секунд, вжимаясь в горящую плоть Мэй, изливаясь толчками. Он вытягивается рядом с Мэй, осторожно сняв ее с себя. Запах герани становится невыносимым и тяжелым, но голову поднять лень – тело ватное, объятое наслаждением, будто чужое. Разглядывать девушку после секса – то еще удовольствие, но Мэй прекрасна. Она тяжело дышит, но улыбается уголком губы. Взгляд мягкий, нежный и немного игривый, будто ей все понравилось. Мэй тянется довольной кошкой, прогибает спинку, густые волосы блестящей волной скользят по ее плечам, а по ногам и впадинке меж ягодиц течет семя Кисаме. - Пойдем в селение, скоро совсем стемнеет, - тихонько зовет она, прикрывая голубые глаза, в обрамлении рыжеватых ресниц. – Потеряют же, спрашивать станут. Странно, до сего дня Кисаме никогда не обращал внимания на россыпь бледных веснушек, прилегших на носу. А в этот раз замечает. Кисаме выплыл из транса и вывернулся из жарких объятий Мэй. На туман, и вправду, наползали сумерки, оживляя высохшее редколесье вокруг. Теперь деревья казались величавыми стражами покоя, окутанными броней. Он поднялся с камня, на котором сидел, и со вкусом потянулся. Мэй стояла рядом, ее щеки окрасило закатом, который в Деревне Скрытого Тумана был редким, почти уникальным явлением. Особенно в ноябре. - Идем, - лаконично позвал Кисаме, выбирая направление к селению. Мэй, словно задумавшись, последовала за ним через десять секунд. Под ногами звонко похрустывали пожелтевшая трава и лесная подстилка, начавшие подмерзать. Ему больше не было холодно, согрелся. Даже пальцы на ногах не казались застывшими ледышками. Туман – неизменный спутник - колыхался вокруг. Ноября Кисаме никогда не бывало достаточно.