Жемчужная моя

      Для любой матери, будь она султаншей, простой хатун или нищенкой из дергяха, нет страха сильнее, чем смерть ребёнка — и нет кары более жестокой. За прожитые в Османской империи годы Кёсем могла бы это понять — могла бы, однако…       Кёсем видела Хандан, рыдающую под дверями покоев падишаха, куда её не пускала стража — Ахмед тогда не погиб, но все, даже те, кто всем сердцем желал ему выздоровления, слышали неумолимо приближающиеся шаги Азраила. И Кёсем знала, что если Ахмед не одолеет болезнь, Хандан без промедлений последует за ним, и дело вовсе не в незавидной судьбе потерявшей власть Валиде. Просто мать не может продолжать жить без ребёнка — пусть и безбедно, в окружении пыльной роскоши Старого Дворца…       Кёсем помнит благовония, пропитавшие платье Халиме, когда та, позабыв об их соперничестве, крепко обняла её — а всего-то нужно было открыть перед ней двери кафеса, позволить хотя бы на несколько мучительных минут увидеться с сыном, которого она лишилась заживо. А потом, много-много лет спустя, когда Мустафу впервые свергли с трона, Халиме так же громко кричала, когда его забирали от неё — хотя его никто не собирался убивать, и блаженный султан всё же пережил свою мать. Просто матери мало знать, что её ребёнок жив — ей нужно иметь возможность в любой момент прижать к себе, погладить по непослушным волосам, услышать голос…       Кёсем до сих пор не может забыть Сафие — только не ту жестокую и властную королеву Софию, которая отравила ей половину жизни, а женщину с поникшими плечами и глубокой печалью в глазах; хоть ненадолго, но не Валиде над всеми Валиде, а мать, лишившуюся сразу двух детей: мятежной дочери-предательницы и чудом выжившего сына, своей последней надежды. И когда погиб Искендер, Сафие не просто убила себя — она собственноручно отдала власть злейшему врагу, передала не только перстень, но и государство, которым долгие годы являлась для османов. Просто влияние и богатство ничего не стоят, когда у тебя вырывают половину сердца — а ребёнок просто не может значить меньше…       Кёсем просыпается в холодном поту, когда ей снятся Мехмед и Осман — её собственные дети, которых она не спасла. Сперва она видит толпу янычар, медленно расступающихся перед ней, будто не желающих, чтобы она видела — и она бы отдала всё на свете, всю свою власть, весь свой мир, лишь бы действительно не видеть бледное лицо Мехмеда, его судорожно сжатые губы и глаза, которые никогда больше на неё не посмотрят. И в момент, когда она, позабыв о гордости, в миллионный раз захлёбываясь рыданиями, падает на колени перед телом своего первенца, всё меняется — и в её руках уже не Мехмед, а Осман, только на нём не парадные одежды, а грязные окровавленные лохмотья, а вместо уха зияет багровая дыра. И в эти секунду Кёсем прощает — их вечные свары и склоки, конфликты, которые довели их до удавки на шеях, свои собственные слёзы и чувство вины. Просто мать никогда не прекращает любить своего ребёнка, сколько бы горя он ей ни принёс — и имеют ли грехи значение, когда ребёнка больше нет?..       Кёсем стоит на могиле Гевхерхан, неотвратимо понимая, что сколько бы детей она ни потеряла, привыкнуть к такому невозможно.       Когда умерли Мехмед и Осман, Кёсем было очень больно — как иначе? — но теперь она чувствует, что ей окончательно вырвали сердце. Потому что это Гевхерхан — не шехзаде, а госпожа, которой обычно уготовано прожить свои дни до самого конца в браке и умереть через много-много лет в окружении любимых детей и внуков. Девочка, которую обходят стороной политические интриги и битва за престол, та, на чью жизнь нет никакого смысла покушаться. Сыновья не смогли бы жить вместе, когда один на троне — и внутри Кёсем это всегда понимала, пусть и подписала отмену закона Фатиха, пусть и пыталась это исправить, — а дочери могут, потому что им нечего делить.       Но три её сына живы, а Гевхерхан — нет.       Не уберегла. Не заметила. Не спасла.       Когда за спиной раздаются шаги, Кёсем даже не думает горделиво выпрямиться и сделать вид, что свежая могила не бередит её глубокие раны.       — Валиде. — Это голос Мурада — его она узнает в любом случае. Кёсем не оборачивается, но знает, что сын замер рядом с ней и смотрит туда же, куда она. В последние дни ей становилось всё тяжелее выносить присутствие Мурада, но сейчас она и не думает его прогонять — потому что смерть Гевхерхан — тяжкая ноша, которую они несут вместе. И молчать она не будет.       — Это наша с тобой вина, Мурад. — Кёсем практически видит, как тускнеет взгляд Мурада. Каково ему сейчас — тому, кто ошибся, предпочёл не ту сестру? Кёсем хорошо помнит юность: как Мурад укачивал Ибрагима в кроватке, как держал на руках Атике; как Атике тянулась к нему в ответ, а затем, когда они уже подросли, а Мурад стал падишахом, он тайком, думая, что никто не знает, забирал с кухни сладости и таскал их Атике, сколько бы Кёсем его за это ни отчитывала. Гевхерхан же всегда была ближе Фатьме, чем Мураду, а потом и вовсе вышла замуж — мог ли он сделать иной выбор, наградить счастьем сестру, которую почти не знал?       Не мог. Но должен был. Как и она, Кёсем, должна была вмешаться, не допустить, чтобы всё закончилось кинжалом в сердце Гевхерхан. Она знала о том, что обе её дочери любят Силахтара — как же позволила, чтобы одна из них убила себя из-за счастья другой? Кёсем всё ещё не смотрит на Мурада, но он определённо думает так же. Потому что кровь Гевхерхан перепачкала и его руки.       Мурад не отвечает ей; да и что тут сказать? Любые слова, пусть и от чистого сердца, прозвучали бы цинично в могильной тишине мечети. Пожалуй, Кёсем даже рада, что сюда пришёл именно он: они, по крайней мере, разделяли боль друг друга и в равной степени друг друга винили. Кёсем невольно думает об Атике — и зияющая дыра в её сердце становится ещё больше. Что ощущает её младшая дочь, понимая, что разрушила не только счастье, но и жизнь родной сестры? Как может она проводить ночи в руках Силахтара, когда Гевхерхан больше никогда не встанет и не улыбнётся новому дню? Кёсем понимает, что не должна винить Атике, пытается вспомнить её отчаянный крик в миг, когда Гевхерхан замертво упала на пол гарема — но в сознании только довольная улыбка на её губах, пока Гевхерхан — и Атике не могла не знать — рыдала от безнадёжности в своих покоях, орошая слезами свадебное платье. Когда Осман велел казнить Мехмеда, Кёсем ощутила что-то странное и чужое — будто бы он больше не её сын, — и сейчас это чувство возвращается, когда она думает об Атике. Думать так о своём ребёнке — грех, и Кёсем по-настоящему страшно, так же, как было тогда, но она не может взять себя в руки.       Однако справедливо ли ей — им — винить во всём Атике?       — Валиде… — Голос Мурада звучит нерешительно, но Кёсем не отвечает — лишь слабо поворачивает голову, показывая, что слушает. — В детстве, когда мы все были маленькими, вы пели нам колыбельную, греческую, говорили, что узнали её от матери. Помните?       Многолетняя выдержка помогает Кёсем не вздрогнуть: она впервые за долгие годы слышит не падишаха, а своего сына. О, она помнит эту колыбельную — помнит даже кефалонские луга, куда маленькая беззаботная девочка Настя сбегала от родителей, пряталась в высоких стеблях и пела, пела, пела… Настя в простом белом платье, в короне из полевых цветов, Настя, которая ещё не знала величия дворцов, Настя, которая не догадывалась, что её ждёт османский ад. Осталось ли в Кёсем что-то от этой Насти? Как бы она ни хотела ответить иначе — нет, совсем нет; и именно потому, что она не добрая невинная Настя, она не уберегла дочь и винит в этом другого своего ребёнка. Всё, что у Кёсем осталось с тех времён, — эта колыбельная, которую она пела каждому из своих девяти детей.       И она споёт её снова — для Гевхерхан.       — Όσα άστρα είναι στον ουρανό, μαργαριταρένια μου, και λάμπουν ένα ένα, και λάμπουν ένα ένα… — Тихое пение эхом отбивается от стен тюрбе, и Кёсем не узнаёт свой голос. Это не голос могущественной валиде-султан и женщины-падишаха — это мать, которая поёт своему ребёнку на ночь, и от мысли, что в ней ещё живёт эта нежность, Кёсем становится дурно, но она продолжает.       — Τόσες φορές τα μάτια μου, μαργαριταρένια μου, δακρύσανε για σένα, δακρύσανε για σένα… — Мурад не зря попросил её об этом: из всех её детей именно Гевхерхан всегда первой засыпала под эту колыбельную, и Кёсем не приходилось привлекать Эйджан и Мелеке, когда как с остальными требовалось куда больше мороки. И сейчас Гевхерхан тоже спит — Кёсем просто не хочется думать о том, что сон этот вечный, и она больше не проснётся, — будто бы убаюканная знакомой с детства мелодией.       — Άιντε, καλέ μάνα, αγάπα με κι εμένα, κούνει, καλέ μάνα, το παιδί για μένα… — Кёсем учила своих дочерей вышивать, и однажды, когда они с Фатьмой и Гевхерхан сидели у неё в покоях за этим нехитрым занятием, Кёсем вдруг услышала, как Гевхерхан мурлычет под нос эту песню — не зная слов, просто по наитию. Она и сейчас многое отдала бы, чтобы вновь услышать тихий голос дочери — но она уже не ответит.       — Αναστενάζω, δε μ' ακούς, μαργαριταρένια μου, κλαίω δε με λυπάσαι, κλαίω δε με λυπάσαι… — Гевхерхан не зря засыпала первой и никогда не кричала: в этом была она вся — тихая, кроткая, замкнутая, прячущая в себе слёзы и горести. Возможно, именно поэтому они с Мурадом решили, что внешне сильной Гевхерхан не нужно столько заботы, сколько ревнивой и эмоциональной — да и, к тому же, младшей — Атике. Аллах, как же они ошибались. Если бы только Кёсем хоть раз пошла за дочерью, когда та неожиданно сбегала к себе после тяжёлых разговоров…       — Άιντε, καλέ μάνα, αγάπα με κι εμένα, κούνει, καλέ μάνα, το παιδί για μένα… — Кёсем замолкает, не хочет петь дальше — потому что следующие строки о ней, о матери, которая забыла о своём ребёнке, и бояться стоило действительно не Всевышнего, а этих самых минут, когда ей пришлось стоять над могилой собственной дочери. Она может тысячу раз думать о том, кто виноват и как можно было это поменять — но есть ли смысл, если Гевхерхан больше нет?       Забыв о статусе, о чести и о Мураде, перед которым никак нельзя показывать слабость, Кёсем делает шаг вперёд — и вместе с этим шагом оставляет позади все титулы и маски, которые вынуждена носить валиде-султан. Всё рушится в один миг, когда любящая, убитая горем мать просыпается где-то среди осколков сердца. Кёсем ощущает, как горбится спина под тяжестью вины, как дрожат руки и как во рту появляется необъяснимая горечь. И всё это она заслужила в полной мере, когда отпустила.       — Гевхерхан… — шепчет Кёсем, не решаясь протянуть руки к той, кто уже не бросится к ней в объятия. — Жемчужная моя…       На подол чёрного платья упали слезинки.