Where’d My Retirement Go

Говорят, что сгореть заживо — самая болезненная вещь в мире. Кем бы ни были эти «они», в этот состав не входит Майкл Афтон. Это одно из тех высказываний, что переплетаются с обществом, передаются из уст в уста до тех пор, пока первоначальный говорящий не затеряется в песках времени. Честно говоря, не особо важно, кто это сказал. Важно то, что это было сказано. Значит. Сгореть заживо — самая болезненная вещь в мире. Он видит, как мерцает воздух в грязном офисе. Он чувствует, как тепло проникает в его кожу — по крайней мере, то, что от нее осталось. Пламя мерцает красным, оранжевым и желтым, разъедая гниющую кожу и мертвую плоть. Майкла нет в живых. Его уже давно нет в живых. Это не больно, ни в каком физическом смысле. Его тело больше не принадлежит ему; нет нервов, которые можно чувствовать, нет органов, которые можно повредить. Есть агония существования, принуждения задерживаться вне своего времени; Майкл чувствует это каждый день, чувствует, как частички его самого разъединяются с его пойманной в ловушку душой, когда проходят годы, превращая его во что-то нечеловеческое. Но боль горения, боль огня — тело Майкла просто не способно на это. Просто оболочка и ничего больше. Огонь прыгает по конечностям Майкла, но нет ни запаха гари, ни мучительной боли; только тихое, смутное знание того, что его оставшаяся связь с этим проклятым миром растворяется. Окончательно. Все отлично, думает Майкл, когда огонь вторгается в его поле зрения. Все правильно. Он сделал все, что нужно. Все закончилось. Это конец. Спасибо, дядя Генри. Огонь поглощает Майкла, пожирая само его существо. Шипит и потрескивает, растекаясь перед ним, как бескрайнее озеро. Если он сфокусируется, треск сливается с гобеленом фонового шума, который звучит почти как волны. Нет ни света, ни цвета, ни звука. Майкл погружается все глубже, глубже, глубже в пустоту покоя, в океан отдыха. Ему снится вода, прохладная и освежающая по здоровой, живой коже. Ему снится ливень, пропитывающий одежду и стекающий по лицу, легкий озоновый оттенок воздуха, говорящий о надвигающейся буре. Сон наполнен быстрым, непрекращающимся дождем и потрескивающими вспышками молнии. Запах озона и дождевой воды наполняет его легкие, чистый и явный, какой Майкл никогда не мог вспомнить, как бы он ни старался. Он не ожидал получить этот маленький кусочек блаженства перед покоем, так что Майкл наслаждается им, как может. — Дядя Уилл? Предложение всплывает из ниоткуда, детский скулеж, который одновременно и странный, и знакомый, посылает далекий звон колокольчика в глубине его сознания. Майкл оборачивается, все еще потерянный в дымке бури. Неоновые лампы. Кирпичные стены. Свет струится от тусклого уличного фонаря над головой, разрезая ливень. Маленькая девочка смотрит на него сквозь промокшие волосы. Она дрожит. — Я… они… меня заперли! — всхлипывает девочка, выглядя совершенно несчастной. Она снова вздрагивает, крепко обхватив себя руками. С ее запястья свисает зеленый браслет, тусклый в желтом свете. — Здесь очень холодно. Майкл может только смотреть. — Чарли? — Имя вырывается из его горла, невозможное произносится вслух. Нет. Нет, этого не может быть. Шарлотта Эмили была… Генри освободил ее, как и Майкла. Она должна была уйти. В состояние покоя. Но… Майкл тоже должен был уйти. Нет. Нет, это не… все неправильно. Все совсем неправильно. — Чарли, — снова хрипит Майкл, широко раскрыв глаза. Он делает неуверенный шаг вперед, в свет уличного фонаря. Движение почти заставляет его упасть, его желудок тошнотворно сжимается, когда его чувство равновесия, которое так давно умерло, внезапно вновь появляется. Чарли теперь смотрит на него с опаской, медленно отступая. — Ты не дядя Уилл, — говорит она, и, конечно же, его лицо, вышедшее на свет, выдало его. Впервые его черты идентифицировали его как Майкла, а не как отца, но новизна момента омрачена неправильностью всего этого. Мир под ним сдвинулся, перевернув все, что знал Майкл. Этого не должно было случиться. Ничто из этого не должно быть возможным. Он моргает, действие, которое он не совершал десятилетиями. Чарли все еще не месте, твердая и настоящая. Боже, Чарли. Майкл помнит посиделки, которые мама раньше устраивала для нее и Эвана, прежде… ну. Прежде. Майкл всегда дразнил Эвана за то, что он играл с девчонкой, и в конце концов Эван отказывался идти, плача большими слезами всякий раз, когда мама поднимала эту тему. Еще одна вещь, которую Майкл испортил в жизни своего младшего брата. Затем однажды в их дверь постучала полиция, и родители шептались страшная трагедия, зарезали ножом и умерла по прибытии, а Чарли просто исчезла после этого. (Майклу потребовались годы, чтобы раскрыть правду.) Но теперь… Чарли жива. Чарли здесь. Майкл сглатывает. Он тщетно открывает рот в поисках объяснения, которого у него нет. Его прерывают. Машина сигналит при остановке, стеклоочистители яростно работают против натиска дождя. Майкл замирает, когда она останавливается позади них. Слышится звук открываемой двери, водитель возится чуть больше, чем необходимо, чтобы выбраться из машины. — Шарлотта? — раздается британский голос, резкий и знакомый, слегка невнятный по краям, и сердце Майкла замирает в груди. — Шарлотта, что за… кто это? — продолжает голос, становясь все громче по мере приближения, и Майкл не может двигаться, не может дышать. Это голос, запечатлевшийся в его сознании на всю вечность, голос, выжженный на его обнаженной душе. Это запятнало само существование Майкла. Он не смог бы забыть это, даже если бы попытался. Нет. Нет, нет, нет. Этот голос должен был умереть. (Неправильно, неправильно, все неправильно…) Майклу не нужно смотреть, чтобы узнать, кто это. Он все равно смотрит. Он не уверен, почему. Уильям Афтон выходит в тусклый свет уличного фонаря, и у Майкла перехватывает дыхание. Ох. Уильям Афтон выглядит… нормально. Выглядит человеком. Майкл забыл. Прошло так много времени с тех пор, как Отец был чем-то другим, кроме монстра, с тех пор, как сам Майкл был больше, чем ходячий труп. Искаженные, сломанные останки костюма с пружинным механизмом и гниющая, фиолетовая плоть трупа — вот что заменило их личность. Не люди, а мерзости, от которых отказалась даже природа. Он маленький. Это первая сумбурная мысль, которая возникает в голове Майкла, несмотря на то, что Уильям далеко не низкий. Во всяком случае, мужчина перед ним на пару сантиметров выше Майкла. Но ни один человек не может сравниться с размером аниматроника. Майкл выслеживал Спрингтрапа последние три десятилетия, имел дело с десятками кровожадных роботов, которые легко могли разорвать его пополам. Этот Уильям Афтон? Он ничто по сравнению с тем, с чем столкнулся Майкл. Вторая мысль, что он молод. В его детских воспоминаниях Отец всегда был старше. Над ним всегда возвышался недосягаемый ледник острого неодобрения, который никогда нельзя было унять, как бы ни старался его юный «я». Взрослый, у которого никогда не было времени развлекать глупые капризы Майкла. Позже Отец постарел по-другому; стал стареющим призраком, который никогда не находил покоя. Он затащил Майкла и все остальные обиженные души в свой сущий ад, заманив их в ловушку сверх времени. Однако сейчас… он не выглядит намного старше, чем когда сам Майкл умер. Холодные серо-голубые радужки скользили по лицу Майкла. Взгляд Отца еще более хмурый, чем помнит Майкл, смешанный с чем-то темным и беспокойным, чего он не может прочесть. Под глазами темные круги, признак недосыпа. Его волосы и одежда помяты, дождь только усугублял ситуацию. Это тоже приводит в замешательство. Отец на протяжении всей жизни сохранял свою внешность очень опрятной; аккуратный, чистый фасад профессионализма для внешнего мира, вплоть до того момента, когда не осталось ничего, ради чего можно было поддерживать фасад. — Кто ты такой? — повторяет Уильям Афтон, намек на рычание проглядывает в начале его вопроса. Четкое, строгое произношение, которое Отец прилагал столько усилий, чтобы привить своим детям хоть немного. Ох. Отец пьян, осознает Майкл, и это откровение, пожалуй, самое неприятное из всех. Майкл никогда не помнил, чтобы Отец пил. Никогда. — Дядя Уилл! — радостно восклицает Чарли. Она натыкается на настоящего Уильяма Афтона, раскинув руки в поисках объятий. Его ледяные глаза отрываются от пристального взгляда Майкла, отвлекаются и перебегают к Чарли… Стоп. В разгар замешательства его мозгу удается собрать воедино намек на то, что происходит. Чарли. Отец. Дождливый день, празднование дня рождения, убийство из машины… Нет. Ну уж нет. Только через его труп. Он движется прежде, чем осознает это, онемевшие ноги устремляются вперед, повинуясь инстинкту, который каким-то образом бросает вызов головокружительному притяжению его конечностей. Он тянется, чтобы оттащить Чарли назад неуклюжими, неопытными руками. Его руки полностью промахиваются, проходя мимо даже без прикосновения кончиков пальцев к рукавам ее рубашки — и, черт возьми, Майкл никогда бы не подумал, что пожелает вернуть свою оболочку трупа… Вместо этого Майкл влетает в Уильяма Афтона, опрокидывая их обоих, как кегли для боулинга, на залитую дождем улицу. Они с грохотом падают на землю. Где-то позади него кричит Чарли; то ли от боли, то ли от шока, Майкл не уверен. Он надеется, что она не пострадала. Однако он не собирается извиняться. Чарли просто придется простить его за это. — Не смей прикасаться к ней! — Майкл рычит, голос грубый и гортанный от неиспользования. Он растянулся на Отце, придавив его всем своим телом. Мужчина кричит, бьется под ним, как рыба, — кулак сталкивается с лицом Майкла, и боль (острая, электрическая, настоящая) разрывает ему челюсть, откидывая голову назад. Ошеломленный, он поднимает руку и пытается нанести ответный удар. Удар скользит по скуле Отца — руки царапают кожу Майкла, посылая уколы боли в его плоть… Шарлотта кричит, стучась в заднюю дверь здания; слова помогите и дядя Уилл всплывают сквозь беспорядочный поток дождя. На долю секунды рассеянный взгляд Майкла скользит по ее маленькой фигуре. Это было ошибкой. Руки хватают его за плечи и дергают, переворачивая мир вверх дном. Внезапно Майкл оказывается тем, кто лежит на затопленном тротуаре, глядя в дождливое небо и в острое лицо, искаженное яростью. Холодные, грубые руки сковывают руки Майкла. Ледяной взгляд проникает в его душу. (Хм, говорит какая-то часть Майкла в глубине его разума, мрачно удовлетворенная. Вот монстр, которого я помню.) — Тебе повезло, — шипит Уильям, — что я приехал до того, как ты что-то сделал с Шарлоттой, иначе я бы прикончил тебя прямо здесь и сейчас. Как будто Майкл здесь представляет опасность. Как будто Отец подъезжает к Шарлотте посреди дождливой ночи с самыми чистыми намерениями. Как будто не у Отца румянец на щеках и темный блеск во взгляде. Дикий, горький смех, вырывающийся из уст Майкла, удивляет даже его самого. — О, — огрызается он, — прежде чем я что-нибудь сделаю с Чарли, да? Как будто у тебя есть право говорить это… Он чувствует, как хватка Отца на мгновение ослабевает, и в этот момент Майкл двигается, дико брыкаясь и набрасываясь. Раздается стук и стон. Мир снова переворачивается, и виднеется размытое пятно грязного тротуара и серого неба, мокрая одежда и холодная кожа, а также быстрый всплеск адреналина мчится по его венам. Его пальцы сжимают что-то мягкое и теплое. Майкл смотрит на свои руки, обхватившие горло Уильяма Афтона. Наблюдает, как его Отец издает сдавленный хрип под его хваткой, протягивая руку, чтобы отбить руки Майкла. Даже с его неопытными конечностями было бы просто обхватить его шею и сжать. Заставить Отца задыхаться. Ударить черепом о твердую землю и смотреть, как его тело обмякает. Он может закончить это, думает Майкл в момент внезапного прозрения. Убить Отца здесь и сейчас. Убить его до того, как умрет кто-то еще, убить его, пока он еще человек, а не монстр. Если все это реально, а Майкл каким-то образом вернулся в прошлое, зная обо всем, что сделает Отец… он должен, не так ли? Под его ладонями бьется сердце, горячее и быстрое. Оно горит под кончиками пальцев, Майкл даже не осознавал, что замерзает, адское тепло пропитывает влажную онемевшую кожу. Сердцебиение стучит и пульсирует. Знак жизни. (Майкла уже давно нет в живых.) Руки медленно, твердо отрывают пальцы Майкла от шеи Отца, отталкивая его тело, и он понимает, что слишком долго тянул. Возможность уже упущена, ускользнув без его ведома. Его руки безвольно падают по бокам. Майкл потерпел неудачу. Каким бы ни был этот момент, каким бы ни было это решение, у него странное ощущение, что он только что облажался. Он проиграл, и он не уверен, почему. Большой палец поднимает его подбородок к голубым острым глазам. Отец смотрит на него сверху вниз. На его щеке уже начинает образовываться синяк, красный и болезненный на вид, но Отец, похоже, этого не замечает. Выражение его лица больше не сердитое; вместо этого ярость превратилась во что-то более расчетливое, более аналитическое. — Кто ты такой? — спрашивает Уильям Афтон, снова совершенно спокойный. Как будто Майкл больше не представляет угрозы. Может быть, Отец прав; теперь, когда адреналин закончился, Майкл может чувствовать, как у него раскалывается голова и болит челюсть, как его руки трясутся сильнее, чем старый электрический вентилятор. Майкл никак не может стоять, не говоря уже о том, чтобы начать новую драку. Легкий намек на раздражение мелькает на лице Уильяма Афтона — и о, это знакомо; это лицо было у Отца, когда Эван слишком много плакал, когда Элизабет толкалась и скулила, когда Мама жаловалась на его рабочие привычки. Это лицо Майкл видел практически каждый божий день в ответ на свое подростковое существование. — Я задал тебе вопрос, — говорит Отец. Почти упрек, но не совсем. (Это было то, о чем Отец всегда заботился слишком много, манеры. Манеры могли сделать так много только для того, чтобы скрыть гниющую сердцевину.) Майкл скалит зубы. — Отъебись, — хрипит он и с усталым удовлетворением наблюдает, как раздражение усиливается, когда Уильям Афтон приближается к нему. — Как грубо, — мрачно говорит Отец. Он хватает Майкла за воротник как раз в тот момент, когда позади них эхом раздается визг дверных петель. — Папа! — Чарли плачет.