всё непонятно

      «Бля, на камнях, что ли, сплю?... Как всё болит...».       Всё тело капризно ноет и просит то ли встать поскорее, то ли наоборот, немедленно лечь. Проблема одна — оно уже лежит. Спина упорно твердит: больно, твёрдо, неприятно. За нею послушно повторяют ноги, руки, шея.       Веки тяжко отрываются друг от друга. По началу, в первые мгновения после, не видно ничего, словно и не открывались глаза. Потом темнота пустоты медленно рассеивается и становится сплошным серым полотном. Кажется, что нужно просто подождать ещё чуть-чуть, и станет, наконец, видна окружающая обстановка. Однако, серость упрямо стояла перед взором. Зрачки стали в панике двигаться туда-сюда, импульсом вовлекая в нервное ёрзанье и всю остальную голову.       Лес. Туманный, холодный, мокрый.       Корпус резко отрывается от земли, оставляя лежать на ней только копчик и ноги. По хладным серым камням, на которых только что пластом лежало тело, расстилался тонкий ковёр ярко-синего влажного мха, который резко выделялся на фоне общей туманности и серости. Одежда успела стать неприятно-сырой и немного испачкаться.       Встав на ноги, стало легче оглянуться вокруг себя. Длинные, шершавые деревья вздымались высоко-высоко вверх, и лишь там, под пологом покрытого сереющей вуалью неба, можно было разглядеть листочки — такие же лазурные, как мох под ступнями. Сквозь кроны пробивался слабый свет молочно-белой луны.       Большие и широкие уши стали колко мёрзнуть. Антон, намертво заворожённый лесом, всё стоял на месте. Ситуация, когда он, фактически, заснул в одном месте, а проснулся в лесу, похоже, сейчас нисколько не смущала, что странно. Одежда мокрая и грязная, длинное и тонкое тело вот-вот совсем окоченеет... Обычно он не нашёл бы в этом и толики чего-то приятного. А сейчас — так спокойно. Холод перестал колоть, а лишь успокаивал. Эта местность была молчаливо-красива, но вместе с тем будто шептала: «Узнай меня. Разгадай меня. Погрузись в меня». Так было завораживающе, так интересно. Словно он сам сюда пришёл. Но зачем? В лесу он бывал часто, но лишь косвенно, а конкретно — во время долгих поездок на автобусе в гастрольных турах, когда выбегал в лесополосу, чтобы по-быстрому справить нужду. Совсем не романтично, да.       «Неужели я так далеко поссать забрёл?».       Первоначальное очарование лениво улетучилось, уступив место обыкновенному трезвому сознанию. Антон, сложив руки возле рта, подул в них тёплым воздухом и, растирая ладони друг о друга, начал движение вперед. Не имел он даже малейшего понятия о том, куда идти и зачем, что он ищет и почему. Но лес будто был на его стороне. Деревья не умели говорить, но как-то бессловесно намекали, а мох дружелюбно светился под ногами и подмигивал, хоть и совсем не имел глаз. Хороша природа.       Шаги сначала были размеренными и мечтательными, но со временем становились всё быстрее и суетливее, в конце перейдя на какой-то сумасбродный галоп — так Антон бегал в последний раз в Воронеже, в подростковом возрасте, когда до закрытия единственного в районе ларька, где пиво ему продавали без паспорта, оставались считанные минуты. Ощущения сейчас абсолютно идентичны тем — словно конечной точкой забега станет какое-то немыслимое удовлетворение, какой-то приз, награда, даже немного запретная. Ноги уже заплетались, запинались об камни, срывали за собою мягкий мох, пару раз совсем теряли управление и подкашивались, после чего скользили коленями по влажным камням. Но скорость нельзя было сбавлять ни в коем случае. Нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя... Ой.              Антон не знал, куда он так спешил, сломя голову. Однако, кажется, успел.       Картина как-то слишком резко сменилась, словно материализовавшись по щелчку пальцев, а то и по взмаху волшебной палочки. Вместо острых и скользких камней под ногами вдруг сама собою расчистилась тропинка. Она не была самой аккуратной и ровной, но своими изгибами заботливо направляла. Расступился серый частокол страшноватых и старых деревьев, уступив место тонким, ещё совсем молодым осинкам и берёзам. Небо над головой расчистилось, но голубым не стало. Антон смотрел долго, но никак не мог различить его цвет. Оно то отливало безумным фиолетовым, то нежнело, розовело, после чего вдруг становилось такого цвета, словно солнце светит через множество разноцветных стёклышек. Тропинку с двух сторон мило обрамляли разноцветные камушки, промеж которых выглядывали тонконогие грибочки, сверкая лиловыми шляпками.       Смотря себе под ноги и изучая очаровательные украшения тропинки, Антон шёл вперёд, послушно следуя за каждым её изгибом. Чем дальше дорога, тем ощутимее становилось то, как в уши начал проникать шум, который, в какой-то момент, стал слишком навязчивым. Он встрепенулся и поднял взгляд сначала вверх, потом справа от себя, слева, и, наконец, прямо перед собой.       Взгляду открылось нечто. Среди осиново-берёзовой рощи, ни к селу, торчал из земли какой-то кривой, нелеповатый домик из крупного, неотёсанного белого кирпича с треугольной фиолетовой крышей, этажа в три высотой. Он слегка возвышался над молодыми деревцами, будучи при этом словно закручивающимся по спирали вверх — может, прозвучит абсурдно, но это было даже не видно глазом, не ощутимо физически, однако Антон был готов сказать, положа руку на сердце: не был домик прямым! Ощущения схожи с тем, как обычно в фильмах показывают миражи в жаркой пустыне, однако, здесь на удивление комфортная температура, как безветренным майским вечером. Взгляд не нашёл в доме ни одной двери, зато окон в этом чуде современной архитектуры было так много, что трудно даже предположить, о чём думал строитель. Они располагались на разных уровнях, были и маленькими, и большими, и среднестатистического оконного размера. Они тоже не стояли на месте, а танцевали какой-то бестактный медленный танец по стенам дома. В каждом из них виднелось что-то своё собственное — где-то куцые шторки в горошек, где-то горшочки с цветами... Пока Антон рассматривал окошки, окружающее его пространство ни секунды не было статичным. Если даже сам дом медленно, но верно вертелся вокруг своей оси, то что уж говорить о природе — под ногами сновали туда-сюда мышата, колыхалась от тёплого ветерка высокая трава (не зелёная — её цветовые свойства были очень схожи с небом), странно низко и участливо витали в воздухе птички, улыбаясь своими желтоватыми клювиками... Не пели. Но тихо здесь не было, отнюдь — по всей опушке мягко разливалась музыка. Антон не сильно разбирался в мировых композиторах, но точно определил — это, чёрт бы его побрал, Моцарт! Или Григ?... Или, может, какой-нибудь Бах, поминутно сменяющийся Бетховеном... В общем, звучало что-то очень благородное и клавишное, но такое неопределённое, что хотелось сейчас же найти диджея этой стрёмной вечеринки и включить что-нибудь нормальное.       Простоял Антон обездвиженно около двух минут. Что-то он сегодня больно впечатлительный... Хотя, наверное, проблема сейчас немного не в нём. В любом случае, секундой позже он встряхнул головой (заставив кудрявое облако волос как следует потанцевать), потянулся вспотевшей рукой в карман штанов и, проделав знакомый с девятого класса набор действий, ахуевше закурил. И вот он, героически продравшийся сквозь промозглый лес, стоит на какой-то ебучей опушке, перед ним танцующий дом, над головой небо, больше напоминавшее лужу, по которой растёкся бензин, а в широкую штанину пытается залезть фиолетового цвета мышь... Тридцать лет на планете Земля были просто подготовкой, да? Вот она — полная версия игры «ЖИЗНЬ»? Тогда понадобится очень много сигарет. А с этим выходит накладка. Необыкновенно быстро испарилась у Шаста из пальцев раковая палочка, причём последняя, из самого уголочка пачки. По ощущениям, для снятия всего стресса требовалось еще затяжек двести, но что имеем — то имеем. Нужно двигаться дальше.       Антон начал медленно подходить к дому, что всё никак не мог успокоиться и замереть. Тёрлись друг об друга кирпичики, ходили ходуном окошки. Когда одно из них, достаточно широкое, размеренно подплыло по стене довольно близко, Шаст вежливо постучал в стекло два раза. Никто не ответил, но белый танец окошек словно слегка застрял, застыл, замедлился.       «Ну, попытка не пытка...».       Тихая улыбка скользнула по лицу, после чего костяшкой пальца по стеклу был отбит ритм той самой футбольной кричалки — что-то вроде «та-та, та-та-та, тата-тата, та-та!».       «Ну каков дебил, а...» — подумалось Антону про себя. Действительно, что же он ещё мог сделать. Наглухо башка чёрно-белым мячом отбита.       Однако, глаза Антона расширились, словно домкратом, а челюсть сама собою отвисла, когда мгновением позже всё вдруг замерло. Дом застыл. Окно остановилось, после чего с резким хлопком исчезло стекло — не лопнуло, не разбилось, а просто дематериализовалось. Теперь вместо вальсирующего куда-то объекта перед ним появился, фактически, вход в дом. Высоковато, правда, но и он сам не лилипут, откровенно говоря. Поэтому, решив, что единственный способ выбраться из этого потрясающего места — это спросить у кого-нибудь, проживающего в доме, дорогу, Антон потёр ладони друг о друга, хрустнул шеей и стал залезать в окно. Чувствовал он себя то ли жуликом, то ли лягушкоподобной обезьяной. Упёршись руками в подоконник, он резко подтянул вверх всё тело и лихо запрыгнул на него с ногами, после чего вестибулярный аппарат дал сбой и длинная туша всем своим грузом плюхнулась внутрь. С чпокающим звуком за спиной в оконной раме снова выросло стекло.       — Ай, блять! Ёп... — вырвалось как-то само собой. Падать было не совсем больно, а скорее обидно.       Полежав чуть-чуть, чтобы отдышаться, Антон стал расхлябанно подниматься на ноги. Первое, во что упёрся его уже готовый на что угодно взгляд — это то, на что он, собственно, так мягко приземлился. Это был сравнительно небольшой, пушистый белый коврик, который будто специально положили под окно, для таких же косолапых, как Шаст. Но самым интересным было совсем не его расположение. Мягкими цветными ворсинками по всей площади коврика были сформированы маленькие, очаровательные коровки. Они улыбались и были приятных пастельных цветов, а колокольчики на их шеях чуть слышно позвякивали (чему Антон уже ни капли не удивился). И всё бы ничего. Но, к сожалению, и тут не без нюанса. В самой середине ковра коровки вежливо расступались, чтобы открыть взору смотрящего аккуратную надпись из чёрных ворсинок. Хорошо было бы, если б буквы выводили собою что-то вроде «Му-у-у». Но это не тот дом. Здесь символы складывались в уверенное, яркое, так сильно сжимающее и без того обессиленные мозги слово. И слово было «COW-ёр!!!».       В голову Антона начало медленно, словно нож в холодное масло, проникать осознание того, где он, нахуй, находится.       Его догадки тут же основательно подкрепились пробежавшим мимо стулом. Обычный белый стул, вероятно, пластиковый, уверенной рысцой промчался в паре метров от коврика, после чего грандиозно вмазался в стену. Логично, ножки у него есть, а мозгов (или хотя бы глаз) не наблюдается. Антон мрачно усмехнулся такому тонкому стёбу его неуклюжести. Жаль, конечно, этого добряка. Тем не менее, потом стул вновь встал на свои четыре и помчался вверх по выросшей из пола винтовой лестнице.       — Ну и чёрт с тобой. — произнёс стулу вслед Антон.              Лестница испарилась, как только четвероногий дружок исчез из поля зрения. Стало одиноко, но совсем ненадолго. В одно из окон, что стали вновь ходить ходуном по стенам, залетела разноцветная птичка. За ней вторая, третья, и все они пищали и хлопали крыльями, словно испугались чего-то. Они полетали около полуминуты по комнате, а потом исчезли, пролетев сквозь стену... К слову о стенах — они были ровно покрыты симпатичными лиловыми обоями с мелкими рисунками цветочков, самых разных — от ромашки до пиона. Цветы мирно колыхались на несуществующем ветру. Пол же добротно отделан белым паркетом. Хотя нет, уже бежевым... А сейчас салатовым. Удивительно многообразие. Слава богу, что цвета меняются плавно и текуче, а не резко. Иначе Шаста, наверняка, давно бы укачало. Впрочем, пол — это не самое удивительное в комнате. Вся она была сплошь и рядом чем-то завалена: в одном углу (если его, конечно, можно назвать углом, учитывая то, что как таковой формы у помещения ни на секунду не было) обосновалась свалка каких-то тканей, они были разных цветов и материалов, а некоторые даже блестели; в другом углу — старинный буфет, за стеклянными дверцами которого проглядывалась посуда (в основном это были пластиковые детские кружечки, игрушечные чайники и цветного стекла стаканы); в третьем углу... О, боже, вдовьи плети? Так вот, как они выглядели всё это время... Где-то там же, рядом с ними, в бесформенную кучу были свалены буквы. Да, просто буквы, которые внутри этой кучи посекундно менялись местами, образовывая новые и новые слова, не обладающие и капелькой какого-нибудь очевидного смысла. И чего только ещё там не валялось: велосипед, обмазанный взбитыми сливками, розовые валенки, гигантских размеров фен, пара манекенов, подозрительно похожих чертами лица на некого носатого креативного продюсера, мурчащая печатная машинка, лодка в форме хачапури по-аджарски, большущая буханка хлеба, внутри которой встроен барабан из стиральной машины... Взгляд уже уставал ловить каждый момент что-то новое, ещё более необъяснимое и нелепое, чем что-то прошлое... Музыка, играющая фоном, стала в какой-то момент похожа на «В пещере горного короля» Грига (одна из немногих композиций, автора и название которой Антон помнил), но тут же перестроилась на другую мелодию, быструю и экспрессивную, словно пианист был настолько в потоке вдохновения, что плохо рассчитывал силу, с которой бьёт по клавишам... Мимо пробежала зверюшка, похожая на чупакабру и на Лунтика одновременно. Ну и чёрт с ней, пусть только под ноги смотрит, иначе есть шанс вмазаться в низушку от торта, которая уже была частично размазана по полу... Кто-то, видать, уже напарывался на эту ловушку. Что интересно, совсем рядом стояло маленькое корытце с водой, скорее всего, чтобы сразу же умыться от такого недоразумения. Но зверюшка успешно миновала подставу, так что вода не понадобилась. Антона, наверное, не должно было удивлять уже ничего, но в глазах его читалось: «Пиздец».              Подняв взгляд к потолку, ища успокоения, Антон увидел там лишь образующее некий купол продолжение стен, а в самом центре купола — дыра. Вроде, пока что, чёрная. Проход на второй этаж?       Не успели длинные ноги сделать и шагу вглубь комнаты, как хаотично набирающая обороты классическая музыка померкла на фоне чьего-то крика. Антон испуганно стал вертеть головой в поисках источника звука, но он будто от него убегал. Повернется налево — станет звучать справа. Повернётся направо — раздаётся уже под потолком... Однако, недолго длились эти догонялки. Всего лишь секунд пять, после чего, с грандиозным грохотом и фальцетным смехом, из «чёрной дыры» кое-кто упал и громко приземлился в самую середину комнаты, по волшебству расчистившуюся от всего барахла, что там лежало. Музыка совсем стихла.              — А-А-А! — первой реакцией Антона стал нервный вскрик. — Ты тут откуда?!       Выпавший снова звонко засмеялся и, улыбаясь, отряхнул одежду, после чего ловким прыжком встал на ноги и, искрящимся голубым светом своих глаз, оглядел Шаста с ног до головы.       — Нет, это ты откуда?       — Ты почему... Сверху?! — здесь могла бы быть ваша пошлая шутка, а шок Антона всё никак не улетучивался, он лишь вертелся в груди, заставляя лёгкие качать воздух с тройной скоростью.       — Практикую невидимость и левитацию одновременно... Не стоило, думаешь?       — Арс, ты дурак?! — в голове метались тысячи мыслей, от «а не ушибся ли он?» до «что вообще было в той сигарете, что я выкурил перед входом?!».       — Это ты дурак дурашливый, слепой ещё. Стремянка посреди комнаты стоит, а ты «откуда, откуда?»... Не видишь, лампочку прикручиваю?       Стремянки никакой, разумеется, и в помине не было. Как и люстры под потолком, в которую можно было вкрутить лампочку.       Антон, выровняв наконец панически ускоренное дыхание, зажмурился, ущипнул себя за руку, после чего вновь открыл глаза. Перед его взором, приветливо жмурясь, стоял Арсений, одетый так, как оделся бы герой детской сказки — широкие фиолетовые штаны в чуть более тёмную полоску, которые продолжались подтяжками, а на корпусе его висела с длинными рукавами кофта нежно-розового цвета. Лицо Антона стало медленно меняться — от шокированного выражения вскоре не осталось и следа, потому что уголки рта размеренно поднялись вверх, образовав тёплую улыбку, а глаза засияли, формируя рядом с собой радостные морщинки. Шаст сначала тихонько, а потом со всего пылу засмеялся, в три широких шага немедленно сократив расстояние между ним и Арсением, чтобы рукой крепко схватиться за его плечо. Продолжил смеяться он уже традиционно уткнувшись ему в грудь.       — Ну, ну... Я анекдоты, что ли, рассказываю? — еле сдерживая себя от того, чтобы сжать в объятиях смеющийся под боком комочек, Арсений отрывисто похлопал Антона по спине.       — Да я просто... Это, как его... Подумал сначала, что мне надо переставать пить... — говорил он, посекундно прерываясь на очередной приступ смеха. — А потом понял, что не во мне дело.       — Ну а в ком, во мне, что ли? — наигранно-удивлённо.       — Да не... Я просто, это... Понял, что с тобой я всегда уже будто бы улю-лю. — последнее слово он сопроводил щелчком себя по шее, как бы обозначая, что имеет в виду «пьяненький».       — Да, уж точно улю-лю... Ну всё, всё, пусти-ка.       Арсений, лицо которого уже слегка болело от улыбки, аккуратно отстранился от Антона (чтобы тот не упал случайно), хлопнул два раза в ладоши и за его спиной (с тем же «чпок», с которым появилось вновь стекло в окне несколько минут назад) появилась пресловутая деревянная стремянка, а на потолке, как груша, выросла люстра.       — Я как про лампочку сказал, так теперь успокоиться не могу... Уно моменто. — Достав из кармана широких фиолетовых штанов обыкновенную лампочку, он взял ее за цоколь в зубы и полез по лестнице вверх, под самый купол, где теперь вместо чёрной дыры висела люстра.       — Мда... — прошептал ему вслед Антон. — Слушай, а пока прикручиваешь, можешь мне объяснить кое-что?       — Весь твой! — ответил ему Попов, специально для разговора вынув лампочку изо рта.       — Я где?       Арсений деловито повертел лампочку в пальцах, чуть не выронил её, после чего крепко схватился за стеклянную часть и стал вкручивать. Только теперь он ответил:       — Ты — на Майами.       — Ты ж сам мне недавно говорил, что правильно говорить «в Майами»...       — Да нет, Антош, правильно — «на моей М.И.».       — Чё?...       Арсений не ответил. Он, закончив с лампочкой, технично спустился по стремянке вниз, дематериализовал её щелчком пальцев, а потом, встав в паре метров от Антона, показал ему пальцем вверх, на потолок. Подняв взгляд, Шаст увидел, как буква за буквой на купольном потолке будто кто-то пишет от руки белой краской: «ВЫ СТОИТЕ НА МОЕЙ М.И. — МАЛЕНЬКОЙ ИВОЛГЕ! ЭТО МАЙА М.И.!».       На полу, прямо под ногами Антона, была криво нарисована малюсенькая чёрно-жёлтая птичка.       — Блять...       — Не блять, а иволга.       — Дохуя орнитолог?       — Обижаешь.       — Арсений... Зачем?       — Ну, вот не было бы её тут, был бы ты здесь? — Арс вскинул вверх брови, будто его вопрос был чем-то наравне с «сколько будет пять-ю-пять?».       — Да как это связано вообще? — давясь непонятной природы смешками, Антон опустился на корточки, чтобы поближе рассмотреть рисунок птички.       — Ну, ты меня спросил, где ты... — Арсений медленно подошёл к Шасту и, хрустя коленями (чем еще сильнее того рассмешил), присел на корточки рядом. — Да не ржи! Ты спросил, а я ответил: «на моей М.И.»...       — Ты сказал «на Майами».       — Пжи-пжи. В любом случае, ты же на маленькой иволге? Значит, на М.И.. А если бы ее тут не было? Где бы ты был?       — Просто на полу.       — И какой смысл в этом «просто полу»?       — Никакого...       — Ну вот и всё. А так ты на М.И., видишь, как хорошо?       — Слушай, помнишь, Поз говорил, что мы не заметим, как ты с катушек слетишь? — улыбнулся Антон, поймав глаза Арсения смотрящими в его собственные, от чего очень заулыбался.       — Ну, помню. — он так же засветился.       — Ну вот, а я заметил.       — Ну молодчина, получается! — Арсений протянул свою руку к голове Шаста, чтобы (в знак похвалы его маленькой победе) нежно потрепать пушистые волосы. — Что-то сырая у тебя башка какая-то...       — Да, а ты в курсе вообще, что у тебя перед домиком лес, блять, мокрющий? Я как этот.. Как заяц ёбаный через него...       — Почему же «как» заяц... Ты и есть заяц. — он ещё пару мгновений потеребил действительно чуть влажные кудряшки, после чего встал. — Пойдём чаю налью, что ли, если замёрз?       — А, мы снова на этом этапе, когда чай пить зовут? — хитро улыбнулся Антон и тоже поднялся на ноги.       — Так, заяц, иди в жопу.       — Понял. Ну, пойдём, в натуре, чаю выпьем... С конфеткой хоть?       — Конечно, с конфеткой.       — Тогда идём.              Арсений ухмыльнулся, как бы говоря: «ещё бы ты отказался!». Он пару секунд потоптался на месте, словно что-то вспоминая, а потом, сосредоточенно хмурясь, подошёл вплотную к фиолетовой стене. Антон с каким-то детским интересом за ним наблюдал и всё ждал, когда же из пола вырастет лестница, и они поднимутся на второй этаж, на котором, должно быть, и пьют чай. Однако, лестницы как не было — так и нет, а Арс всё тыкается носом в стену... Наконец, он от нее отлип и отошёл на некоторое расстояние, оберегающе взяв Шаста за локоть, чтобы тот не двигался с места, пока со стеной происходят завораживающие деформации. Сначала на ней явилось маленькое чёрное пятнышко. Затем, оно постепенно начало будто закручиваться само вокруг себя, как собачка, которая пытается поймать свой хвост (как только Антон подумал об этом сравнении, пятнышко действительно обрело форму пёсика, но быстро пришло в норму). Чем дольше — тем больше пятнышко становилось, превращаясь в полноценное пятно, а потом в огромное пятнище, имеющее, по крайней мере, метра три в диаметре. В конце концов, движение дыры остановилось. Большущий чёрный круг начал, как уголёк, будто бы накаливаться, превращаясь в белёсый, а затем, словно провалившись в самого себя, обрёл внутренний объём и темноту. Стало видно, что за этой дырой находится каменный коридор.              — Вау... — глаза Антона сверкали, как глаза маленького мальчика, который увидел очень красивый салют в небе, или типа того. Челюсть его очарованно отвисла.       — Прошу за мной! — Арсений, как резвящийся оленёнок, в пару прыжков сократил расстояние до входа в коридор и перешагнул через порог. Он обернулся и жестом поманил Антона за собой.       — А там ничё не взорвётся, когда я зайду? — с наигранным испугом спросил он, но, как щеночек, последовал за Арсом.       — Да я сам, если честно, не знаю...       — Ты меня так не пугай, Арсюх.       — Да пошли!              Они вдвоём начали свой путь по длинному коридору. Первое, из-за чего у Антона вновь отвисла челюсть — это способ освещения. Под довольно высоким каменным потолком роились какие-то малюсенькие светящиеся жёлтым цветом бусинки, ровно висящие в воздухе, лишь слегка покачивающиеся. Похожие не светлячков, но ими не являющиеся. Ниже по стене, как раз на уровне глаз Антона, во всю видимую длину коридора тянулась бесконечная полка, заполненная разной толщины, размера и цвета книгами. Параллельно ей, на противоположной стене, тянулась точно такая же полка.              — Ты чё, всё это читал? — спросил Антон, проведя пальцем по корешку одной из книжек.       — Господи, нет, конечно... — поразился Попов предположению Антона. — Ну, то есть, что-то читал, а что-то просто удобнее хранить вот в таком виде.       Антон внимательнее всмотрелся в одну из полок. Глаза выцепили название: «Анатомия Деда Мороза: что у него внутри?», а сразу следом — «Базовые знания о Викторианской Англии — курс для выебона». Где-то между ними затесался и совсем тоненький корешок: «Как одной левой почистить перепелиное яйцо?».       — Я тебя понял, Арс... — давя смешки, заискрился Шаст. — Какой же ты, всё-таки...       — Ну, какой? — он, идущий впереди, игриво взглянул на Антона через плечо.       — Ну, какой... Дурак ты, козлина. — его рука легла на плечо впереди идущего и, словно кошкиными коготочками, пару раз его понарошку поскребла (от переизбытка чувств).       Так, переглядываясь и перетрогиваясь, они всё шли и шли по коридору. Он всё петлял и петлял, шёл то кверху, то книзу, а каждые десять метров становилось всё темнее и темнее, а света в конце так и не было видно.       — Ну сейчас свет совсем исчезнет, а я оборусь тебе тут... — капризничал Шаст. — Чё за лабиринт Минотавра-то?       — Да это... — поникшей интонацией кинул Арс, но затем, будто переступив через что-то в себе, продолжил. — Есть такие человечки, которые не очень-то, на самом деле, хотят чай пить, ну, они в середине коридора и разворачиваются.       — А. Типа, проверка на упрямство?       — Типа проверка на чистоту и искренность намерений. — он вдруг резко остановился и посмотрел назад, на еле плетущегося Антона. — Ну давай, чуть-чуть осталось!       — Да бегу, бегу!              Действительно, уже вскоре (после пары минут бега рысцой от Арса и задыхающегося прерывистого бега Антона) бесконечные петли полумрачного коридора, наконец, привели к точке назначения — к двери. Она, выделяясь на фоне серых камней, сверкала лазурным блеском и робко светилась. Этот её голубоватый свет был соредоточен, в основном, в одной точке, которая медленно плавала из одного угла двери в другой — Шаст у себя в голове сразу сравнил это с плавающим по экрану телевизора значком «DVD». Напоминает о детстве... Световая точка не была всё время одинаковой, а ритмично пульсировала, становясь в момент «удара» чуть светлее, а затем возвращалась снова в своё обычное состояние.              — Ну... Сова, открывай, медведь пришёл! — слова Антона деликатно прерывала небольшая одышка.       — Ну, заяц, погоди... — пробубнил Арсений, нажимая на белую, словно мраморную, ручку двери.       — Мы на студию «союз-мультфильм» пришли? — хихикнул он, шмыгнув носом.              Арсений молча улыбнулся. Дверь открылась, они перевалили через порог.       Это была тёплая, спокойная, вкусно пахнущая комната. Здесь не осталось и чуточки того зудящего хаоса, что охватывал собою каждый уголок снаружи. Здесь был пол, совершенно определённого кофейного цвета. Он был покрыт вполне конкретным ковром, без всяких там коровок — просто пушистый, цвета топлёного молока, который ни на секундочку не сменился на какой-то другой. На ковре стоял столик, такой простой, коричневого дерева. Он был небольшой, круглый, будто не подразумевал того, чтобы за ним сидело более двух человек. Соответственно, и стула стояло два — под стать столу, а на сидушках лежали мягкие подушечки, перекликающиеся с цветом ковра. Как и на любой кухне, к стене была приставлена плита, раковина, столешница, имелась и духовка, которая тепло подсвечивалась изнутри — что-то печётся. Под потолком висела лампочка. Просто лампочка на проводке, не обрамлённая в какой-либо абажур. Она была самодостаточна, но при взгляде на неё, почему-то, создавалось впечатление, что ты увидел что-то очень интимное, что другим не дано узреть. Она освещала всю комнату тёплым желтым светом, даже чуть пригревая. В воздухе стоял приятный запах — то ли выпечки, то ли специй, то ли шерстяного пледа... Всего вместе.       Арсений первым прошёл вглубь. Он начал в спешке что-то воротить — ставить чайник, доставать чашечки, искать конфеты... Веяло от него тонким дымком волнения, Антон сразу это увидел. Движения были нервными и невнимательными. Шаст покрепче закрыл за собой дверь, приблизился к Арсу сзади и, предупредив громким шмыганьем, положил голову ему на плечо. Оно дрогнуло.              — Ты чего такой? — полушёпотом спросил Антон, пока тёрся щекой об плечо. — Как будто у тебя шмель какой-нибудь в жопе...       — А чуть менее романтичное сравнение не мог придумать? — отшутился Арсений. — Это уж слишком поэтичное.       — Да чего ты? — не отступал Шаст.       Попов помолчал секунд десять, а потом закинул голову назад так, чтобы плоскость глаз была беспрекословно параллельна потолку. Видимо, появилось в них что-то, чему нежелательно было вылиться.       — Да просто ты первый, кто прошёл так далеко.              Антон слегка оробел. Он пока не мог придумать, что же нужно ответить на такое чувствительное откровение. Лишь его руки взяли с обеих сторон Арса за плечи и проскользили пару раз вверх-вниз, настойчиво поглаживая. Затем он отлип, наконец, от хозяина кухни и стал внимательнее осматриваться вокруг.       На стене, противоположной плите с раковиной и всем прочим, глаза увидели полки. Их было не так много, всего три, но довольно длинных. Подойдя поближе, Антон стал рассматривать, чем же они нагружены. На них в ровный ряд стояли фотографии в рамочках. И не какие-нибудь, а портретные фотографии настоящих людей. Шаст сразу узнал родителей Арсения — они стояли на самой верхней полке, в середине. Рамочки этих фотографий были больше и выше, чем у всех остальных, но, вместе с тем, наиболее скучными — просто окрашенное в серый дерево, какое-то грубое. Он дальше осматривал фотографии — каких-то людей он сразу узнавал, как, например, Антоху Захарьина, каких-то ни разу в жизни не видел, а каких-то предпочёл бы вообще не приметить здесь. Однако, ничего не попишешь — именно эти люди, портреты которых расположились на полках, являлись самыми важными и судьбоносными персонажами в жизни Арсения. Рамы блистали своим разнообразием, не было двух одинаковых (да, даже родительские, если внимательнее посмотреть, чем-то отличались друг от друга). Разные цвета, материалы, украшения... Да ни один дизайнер за всю жизнь не придумал бы столько рамочек! Просто удивительно. Одна рамка особенно прикольнула — рамка Серёжи Матвиенко.              — Ой, пироженка наш! — гипертрофируя свой восторг движениями рук, воскликнул Антон.       — Да, Сергуля. — Арсений, оторвавшийся от дел, встал рядом со своим гостем. Он с улыбкой взглянул на фотографию Матвиенко.       — А чё по рамочке? — прыснув смехом, спросил Шаст. Действительно, рамка была уморительная — состояла будто вся из маленьких красных скрепок, налепленных друг на друга вылезающим там и сям клеем, а сверху на скотч была примотана детская кисть для рисования, вся потрёпанная, жутко нелепо смотрящаяся, словно её ворсинками пытались отмыть унитаз.       — А что, тебе что-то в этой инсталляции не понятно? — переняв смех Антона, он тоже стал беззвучно хихикать.       — Да нет, в принципе, ты сделал всё, что мог... А чё он такой красивый тут, слушай? — он прищурился. — А, так он тут без хвостика! Вот оно, что...       — В этом доме запрещаю шутки про причёску Серого. — будто вынося приговор, Арсений стукнул по воображаемому столу воображаемым молотком судьи.       — Козлина, да ты ж сам кисточку обоссанную сверху примотал!       — Да мне-то можно, тебе нельзя!       — Здрасьте, приехали...              Взгляд Антона пошёл дальше по стене. В какой-то момент, ровно висящие полки прерывались. Некоторое расстояние после них заполняла лишь пустая стена. А потом... Потом он увидел кое-что обособленное. Не низко и не высоко, ни к селу, ни к городу висела там ещё одна полочка. совсем коротенькая и маленькая, а какая уродливая! Она выглядела такой измученной, словно её множество раз снимали и вешали обратно, безжалостно срывали со стены и ломали, а потом судорожно чинили, заливая супер-клеем и обматывая скотчем, чтобы снова пристроить на стену. Кажется, эта история завершилась на вполне определённой ноте — полка была прибита к стене, по меньшей мере, двумя десятками гвоздей, причём настолько крепко, что, кажется, даже стена немного вогнулась внутрь от того усердия, с которым по ней лупасили молотком, чтобы ничего, не дай боже, не отвалилось. А на полке кое-что стояло. Обрамлённая в бархатную, словно подсвеченную каким-то неземным, ангельским светом нежно-розового цвета рамочку, смотрела на Антона фотография. Да и всё бы ничего, но фотография была его собственная. Он даже не сразу себя узнал — такая это была старая фотография. На ней он ещё тот нездорово худющий мальчишка с выпирающими скулами, прилизанными на лоб волосами и огромными ушами, перенимающими на себя всё внимание. Однако, неизменны с тех пор были две вещи — глаза и улыбка. Они, в отличие от всего остального, остались те же.       Антон смотрел. Смотрел на фотографию. А Арсений смотрел на то, как Антон смотрит на фотографию. Почему-то, сейчас ему стало особенно стыдно и страшно. Чего он боялся — даже сам понять не мог.              — Арс... — разбил образовавшееся тягучее молчание Антон.       — Да? — буднично, будто ничего необычного не происходит, откликнулся он.       — Слушай... А ты ещё древнее фоточку не мог найти? — тёплая улыбка развернулась к Арсению, дополненная таким любимым лучистым взглядом. — С Серёгой я понимаю — он там хотя бы пизже, а я-то тут совсем урод!       — А, ну... — он как-то замялся на пару мгновений, но вскоре продолжил, правда, голос его стал совсем тихим, словно он боялся, что кто-то подслушает. — На тот момент, когда я её вешал, это была одна из самых новых...       Внутри Антона что-то смущённо стало стукаться обо все углы его длинного тела. Он почувствовал, как к ушам и щекам неумолимо подступила краска. Тем не менее, стеснительно откашлявшись, он промычал так же тихо:       — А чего полочка такая поёбанная?...       — Я бегал. — к голосу Арсения вновь вернулась его обыкновенная громкость и интонация, будто за то время, пока Антон стоял и краснел, он выпил какую-то таблетку, которая благодатно воздействует на нервную систему и знатно успокаивает.       — Чё? — заулыбался Шастун. — А почему тогда футболка сухая и совсем не пахнет? — чего-чего, а любви к мемным видосам из интернета у Антона не отнимет даже такая интимная ситуация.       — Да потому что от себя не убежишь далеко, я даже не вспотел.              Антон не понял. Или понял, но умолчал. Или снова застеснялся. Или ещё что-то, но, в любом случае, затих. Он смотрел и смотрел на эту фотографию, на эту полочку, отдельную от всех. Его нос улавливал запах чего-то вкусного, что печётся в духовке. Он слышал, как рядом мнётся Арсений, как его пальцы перебирают друг друга и он тихонько бурчит. Антон знал это его состояние под кодовым названием «дедуся нервничает». Антону не нравились такие моменты, потому что слишком сильно своей душой чувствовал его душу и тоже начинал нервничать, но не эгоистично отдельно, а за него, за Арса. Не нравились, но он принимал. Принимал он его и грустным, и уставшим, и отчего-то злым, когда кричит и матерится самыми хитровыебанными оборотами, когда он одним лишь взглядом мог бы поджечь лес. Обожал, когда он весёлый, довольный, в тепле и покушавший, когда улыбка, обычно отточенная и острая, становилась мягкой и волнистой, как линия горизонта тёплого морюшка. Оставался рядом, когда он подавлен и не понимает сам себя. Шаст тем более не понимал, но своим присутствием давал знать, что ему не всё равно, а более того — он очень хочет сделать так, чтобы было лучше. Очень любил, когда Арс смеётся, кода дурачится, ведь в эти моменты они так похожи друг на друга. Похожи, потому что очень долго бок о бок. Даже тогда, совсем давно, когда никто из них и подумать не смел, что через несколько лет поцелуи в губы станут для них приятной обыденностью, они уже тянулись навстречу, как подсолнух к солнцу, тратили силы, чтобы быть рядом. И ведь усилия не прошли даром — теперь они знают всё. Арсений знает, что Антон любит поглаживания по животу (на их общем диалекте — по пузяке). Антон знает, что Арсению нравится запах стирального порошка «Миф», особенно на свежепостиранном постельном белье, когда они вдвоём вечером тыкаются во вкусно пахнущее одеяло. Это только из недавних открытий, а ведь начиналось всё с любимого цвета и дня рождения... И лишь одно знание Антон всё никак не мог себе точно присвоить. Знание того, что он действительно важен Арсению так же, как Арсений ему. Нет, он не подозревал его ни в чём, но в какой-то момент так сильно понадобилась уверенность в том, что это действительно что-то неземное и такое крепкое, что за уши не оторвёшь. Для таких вопросов не было объективных причин, не было каких-то недоговорок и непониманий. Просто, сам не зная, почему, Шаст порой боялся, что жизнь Арсения настолько насыщенная, красивая и грандиозная (как и сам он), что он, Антон Шастун, лишь эксперимент, лишь этап... Он не идеализировал его, как на первых парах всегда бывает. Но даже спустя столько лет Арс казался,ну... Не от планеты сей. Так хотелось иногда, чтобы был какой-то ключик, проход в его голову. Просто взглянуть одним глазком, о чём же он думает. О ком. Как именно.       И вот. Он видел эту фотографию двадцатидвухлетнего Антона, видел эту нежную рамочку и эту раз и навсегда приколоченную накрепко к стене полку, хоть и измученную. И ничего ему больше было не надо. Он любит Арсения, дорожит им, а Арсений в ответ делает всё то же самое. Да, он не всегда может это показать. Да, язык его любви может быть непонятен, загадочен, как и хозяин этого языка. Но с этого момента Антон дал себе слово, что ни за что больше не будет сомневаться в том, что вот она — любовь. Даже если вдруг закрадётся какая-то противная и холодная мыслишка, он просто вспомнит эту картину: фотография на полке и Арс, что стоит рядом и выглядит так, как выглядит провинившийся школьник.              — Арс, да не переживай ты так. Стоит, бухтит... — произнёс, наконец, Антон.       — Это я-то «не переживай»? — как ни в чем не бывало, резво ответил Арсений, чуть испуганно смотря теперь прямиком в глаза напротив. — Ты плачешь, а я «не переживай»?       — Это я-то «плачешь»? Да ты ж... Стоишь, будто я отчитаю сейчас тебя... — Шаст, не поверив, рукой провёл у себя под глазом. Да, действительно, кажется, чуть-чуть плачет.       — Ну, а вдруг...       — Да не дождёшься... Хотя, фотка прям уродская, конечно... Чё за причесон?       — Ты у меня спрашиваешь?       — Ну да, у тебя!       — Да нормальная причёска... — Арс еле сдерживал улыбку. — На то время довольно модная...       — Нет, всё-таки пиздец.       — Ну, стилиста я бы тебе нанял, честно говоря, но... Ты посмотри, какие ушки!       Антон отвернулся от фотографии к Арсению и, уже совершенно не сдерживая того самого взгляда, которым смотреть мог только на одного человека на планете, молча улыбался.       — Посмотри, как улыбается, зайка такой. Так бы и... — он руками стал сжимать воздух перед собой, показывая, что степень его очарования и умиления настолько велика, что от переизбытка эмоций он готов был кое-кого как можно крепче сжать, аж до посинения. Ничего жуткого, просто биологически сформировавшийся у всех людей рефлекс.       Антон не отрывался.       — «Так бы и»... что?       — Ну... Да хоть бы и вот.              Итак уже ничтожное расстояние между ними резко и решительно сократилось. Арсений руками потянулся к лицу, что всегда было чуть выше его собственного, и нежно обрамил его ладонями. Пару секунд он лишь, дразня, делал глубокие вдохи и выдохи чуть приоткрытым ртом, при этом, почти не моргая, смотря Антону в глаза. Глаза эти из влюблённо-искрящихся мгновенно превратились во влюблённо-шокированные, словно всё это происходит с ним в первый раз, и он ещё совсем зелёный. Вдруг, контрастируя с аккуратным и бережливым началом, губы Арсения уж больно неожиданно и быстро прижались к ещё неготовым и не успевшим всё осознать губам Антона. Как бы страстно и романтично это ни было в фантазиях, затея Арса больно ударилась об реальную жизнь. Причём, буквально — должны были слиться воедино губы, а сделали это за них зубы. Да как так? Казалось бы, где, если не в этом месте, все идеи Попова должны идеально воплощаться? А не надо нервничать, просто.              — Ай! Бля, ну как баран на новые ворота, Арс!... — морщась, прошептал Антон. — Надо ж нежно, аккуратно... Ты так пиздато начал, я уж подумал, что праздник какой-то! А ты ебанул, как из пушки, совесть есть?       Арсений, прищурившись от смеха, опустил лицо и уткнул его Шастуну в шею.       — А теперь ржёт ещё, посмотрите на гандона!       — Шаст... — он поднял на него глаза. — Не знаю, как ты сюда попал, но здесь ты такой же, как настоящий.       — А... А тут всё ненастоящее, что ли?       — Да настоящее. — на улыбке отвечая, Арсений удобно пристроил голову на плече Антона, обхватил его руками и стал покачивать их обоих из стороны в сторону. — Просто никто не верит, что такое бывает.       — А я верю, получается. — Шаст ответил на объятия и охотно поддался импульсу уютного покачивания.       — Наверное, поэтому ты и тут... Хотя, я не знаю       — А ещё кто-то тут был?       — Пытались. Застревали, правда, на этапе леса.       — А, то есть, ты в курсе, какой там у тебя пиздец?       — В курсе.       — А зачем оно?       — Да оно само всё выросло. Я бы хотел, чтобы его не было.       — А если спилить?       — Растёт ещё гуще.       — А...              Они помолчали чуть-чуть, слушая лишь сердца друг друга. Потом снова заговорили.              — Получается, в дом только я один зашёл? — спросил Антон.       — Да... Но только одного тебя я бы и впустил.       — И чай ты только меня позвал пить.       — Только тебя. Кстати, пить-то будем?       — Да подожди, дай пообнимаемся...       — Даю.       — Слушай... Ты тогда коридор покороче как-нибудь забацай, раз в него никто и не заходит, кроме меня... Мне ж в падлу будет каждый раз тащиться.       Арсений в ответ лишь плюшево засмеялся, как умеет только он.       — Чего опять ржёшь?       — Я вместо коридора тебя на стражу поставлю. Будешь прогонять всех.       — Да всё равно ж дальше леса никто не забирается!       — Ну, значит, сможешь поспать на посту.       — Тогда договор.              Арс оторвался от уже нагретого его собственным теплом плеча Антона и нежно уставился на него. Получив в ответ идентичный взгляд, что-то внутри него запищало и импульсом перешло в руки, которые ещё крепче прижали к себе два метра счастья, а затем и в губы, которые, в этот раз, решили не спешить. Они медленно, как поднимается на рассвете по стене жёлтый лучик, прошлись от одной щеки к другой через кончик носа. Шаст вдруг перехватил инициативу. Мягко и тепло он прикоснулся сначала ко лбу, а потом, почти сразу же, туда, куда должен был ещё давно прикоснуться.       Поцелуй длился долго. Делая короткие передышки, они всё возвращались и возвращались друг к другу. И ощущалось это волшебно, аж до покалывания в пальцах.       До лёгкой приятной дрожи.       До боли в спине... Что?       

***

      «Бля, на камнях, что ли, сплю?... Как всё болит...».       И открылись глаза ещё раз. Как мешок с мукой на землю, грузно и пыльно свалилось на голову Антона осознание, где он и почему. Под его шеей лежала его собственная толстовка, скрученная в валик. Шея так резко его огибала, что мгновенно стало ясно, почему она так болит. Со спиной тоже всё понятно — не на мягком матрасе он спал, а сидя на жестковатом сидении заказного туристического буса. Длинные ноги коленями упирались в сиденье спереди. Руки, сложенные на груди, знатно затекли.       Антон снял с головы кепку, опущенную на время сна козырьком вниз, чтобы не попадало в глаза рассветное солнце. Затем, кряхтя, он потянулся рукой, чтобы вытащить импровизированную подушку из-под шеи и как следует её (шею) размять. Раздался характерный хруст и облегчённый выдох.       Шастун чуть привстал с сидения и оглядел салон. Ни души. За исключением водителя, чей затылок, покрытый капюшоном, виднелся на его законном водительском месте. Испугавшись непонятно чего, Антон сразу же рванул к нему, чтобы спросить, где все и почему только они остались в бусе. Несколько широких шагов, и...       — Здравствуйте! — он тронул мужчину за плечо. — Скажите, а мы... Ой!       Вместо ожидаемого загорелого лица водителя, на Антона обернулось аристократически бледное, покрытое лёгкой дорожной щетиной, улыбающееся лицо Арсения.       — Помнишь, загадку тебе рассказывал? Все спят, и только водитель не спит... Как звали водителя? — спросило лицо.       — Ёпта... Ты чё тут? — Шаст облегчённо заулыбался.       — Вопросом на вопрос отвечать не вежливо, как звали водителя? — он снял капюшон и рукой взъерошил себе волосы, чтобы не выглядели примятыми.       — Да Толька, Толька его звали... — играясь, Антон одарил его лёгким подзатыльником.       — Доброе утро! — словно не услышав ответа на загадку, саркастично отозвался на подзатыльник Арс.       — И тебе. Ты спал?       — Ну, кемарнул, пока тебя ждал. Вот, проснулся минут пять назад.       — А чё ждал-то? Почему только мы в автобусе?       — Ну, ты так сладко спал. Мы к гостишке подъехали, до заселения еще час был, Стас говорит: «мы пойдём погуляем, а ты посторожи его, пусть поспит ребёнок». Я сел сторожить, а в итоге сам...       — Кемарнул. — передразнил одну из прошлых реплик Попова Антон. — Наши все гуляют, значит? Сколько до концерта?       — Да полдня ещё.       — А, понятно...              Оба, будто о чём-то задумавшись, вдруг резко замолчали. А затем, синхронизировавшись, в одно и тоже время произнесли начало фразы: «А ты...».       — Ой, прости, говори! — прервал себя Арсений.       — Да не, ты скажи, чё?       — Я сказал: говори!       — Да всё, всё! Это... Короче, тебе снилось чё-нибудь?... — к концу фразы голос Антона затих.       — Э... — лишь смог ответить Арс.              Их глаза, как магнитом, притянулись друг к другу. У обоих на лице повисло одинаковое придурковатое выражение: полураскрытый рот, вздёрнутые вверх брови.              — Снилось. — выдавил, наконец, из себя Арсений.       — И как... Голова не болит? — Антон тепло улыбнулся. Хотел язвительно, а получилось тепло. Ну, как всегда.       — Побаливает. — подмигнул в ответ Арс.       — Слушай, а спросить можно?       — Ну?       — Присутствуют некие вопросики по музыкальному сопровождению...       — А что, не понравилось? — Арсений картинно прижал руки к сердцу.       — Да нет, ну... Я думал, будет что-то типа «Продиджи» хотя бы...       — А ты прикинь, каким бы я был дебилом, если б у меня в башке постоянно долбили «Продиджи»?              Секундой позже, вдруг послышался откуда-то звук вибрирующего телефона.       — Ой! — Шаст сразу же стал хлопать себя по карманам.       — Да это у меня! — остановил его Арс и, ухмыляясь, взял трубку. — Аллёй?       Антон услышал, как из динамика приглушённо заговорил знакомый обоим много лет голос Серёжки. Арсений стал вести с ним диалог:       — Да? А, да-да, проснулись! Проснулся, в смысле... Да не я, а Шаст!... Ну... Сколько-сколько?... Сергуль, ты так это говоришь, словно я сам за часами не слежу... А, ну-ну. Чего нервничаешь?... Всё, идём мы... Как там Стасик? Ну, эмоциональное состояние?... А чё он выпендривается? Сам же меня последить просил!... Скажи ему, чтобы не поступал больше так необдуманно... Всё, ждите, мы летим! — он убрал телефон от уха и, лёгким движением руки, нажал на красную трубочку на экране.       — Чё говорит? — спросил Шастун так, словно не слышал все слова Серёжи через Арсов динамик, по-дедовски включённый на максимальную громкость.       — Говорит, мы с тобой целый час дрыхли, уже бежать заселяться надо.       — Да я бы и дальше спал... Мне понравилось.       — Да?... — растяжно, словно вспоминая что-то, риторически спросил Арс, смотря при этом в окно автобуса.       — Ну... Типа да.       — Ой, смотри, иволга! — Арсений взбалмошно вскочил с водительского кресла, оттолкнул Антона, чтобы очистить дорогу к двери буса, открыл её и выпрыгнул на улицу. — Да блин!... Резвая какая!       Антон, шокированный, с лицом крайне удивлённого кота из мемов, взглянул (ещё пока изнутри буса) на Арса.       — Пойдём уже, говорю. Ждут нас! — сверкая улыбкой, позвал он.       — Да иду... А ты дохуя орнитолог?       — Да не, наебал. Какая иволга в центре Самары?       — А мы в Самаре разве? — Антон вышел из автобуса, покрепче захлопнув за собой дверь.       — Неа.       — Ой, начинается!              Вдвоём, смеясь и матерясь друг на друга, они добежали наперегонки до дверей гостиницы, словно не очнулись менее десяти минут назад от беспробудного, сладкого, крепкого сна. Настолько крепкого и сладкого, что даже пьянящего и скрепляющего. Этот сон не нужно было записывать в блокнот, чтобы запомнить на всю жизнь в мельчайших деталях. И чтобы полюбить друг друга, тоже на всю жизнь. В самых мельчайших деталях.