boiling point

Все... сложно. Если говорить точнее, в последнее время все усложнилось. Банальности, вроде того, что он бродит во сне, или того, что ему больше даже не требуется приходить на место преступления, чтобы почувствовать вкус крови на своих губах... проклятый олень, Господи, просто повсюду... Но больше всего Уилла пугают мелочи. Забыть поесть, да. (Это было само собой разумеющимся с тех пор, как он себя помнил – еда не кажется ему на самом деле такой уж важной. Уилл представляет тихий ужас Ганнибала, если бы когда-нибудь ему пришлось упомянуть об этом в одном из разговоров с ним. «Нарисуй часы, – попросил бы он. – Отметь на них время ужина, Уилл, будь любезен». И тогда Уилл ответил бы ему, что вообще-то он не ужинает, вообще-то его собственный желудок – это скопище завязанных друг на друге узлов, и вообще-то... он сказал бы ему, что даже его изысканные блюда и вино, которое стоит больше, чем ипотечная закладная за его собственный дом, оставляют у него во рту металлический привкус меди или пыли. Каждый раз, как он откусывает ломтик, это больше походит на то, что он впивается зубами в яремную вену.) Так что, забывать поесть, ладно, но забывать покормить своих собак... или, скорее, забывать, покормил ли он своих собак, на тыльной стороне его ладони красуется нервная подборка черных линий от перманентного маркера, которые призваны напомнить ему, что да, ты позаботился о них, да... однако они сливаются вместе, эти проклятые линии от маркера, и он забывает, нарисовал он их сегодня или еще вчера, и даже однажды в истерике задается вопросом, действительно ли они вообще нацарапаны у него на руке или это просто очередная его галлюцинация. Все сложно. Если говорить точнее, он разваливается на части, стремительно расходится по всем швам, потная нервная чертова рухлядь – и он всегда таким был, такая уж у него натура, перепуганный, можно сказать, до безрассудства, однако теперь к этому добавилось нечто неотвратимое. Он может взглянуть на свое отражение в зеркале и ясно, точно божий день, увидеть, как оно надвигается. Он разбивается. Зеркало разбивается. Раскрой глаза... Он лежит на спине, озаряемый холодным лунным светом, цифры на будильнике, кажется, сменяются всякий раз, стоит ему моргнуть. От усталости все его тело будто тяжелеет. Его голова похожа на место преступления, до предела набитая мрачным бормотанием, красными нитями и кровью. Когда Уилл был намного моложе, смерть казалась ему ужасно, отчаянно романтичной. И даже учитывая уродливую реальность, с которой ему приходится сталкиваться каждый день, он так и не смог радикально изменить к ней свое отношение, прекращение – процесс, который поистине его привлекает. Неминуемость. Идея о том, что в сущности не имеет никакого значения, чем ты занимаешься и как ты это делаешь, на самом деле нет, ведь конечный результат все равно будет один и тот же. Ромео и Джульетта воссоединяться через несколько мгновений после того, как опустится занавес, потому что весь мир – театр. Он думает, что сейчас ему следовало бы быть разумнее. Потому что теперь он старше, и из-за его работы – он видит тела, выброшенные, точно поломанные куклы на свалке, и, строго говоря, в этом нет ничего прекрасного. Часы показывают четыре утра. Умирать – это совсем не романтично, тем не менее он все равно думает об этом... с какой-то даже завистью, словно что-то дразнит его, находясь вне пределов его досягаемости. У него в голове столько всего, это оглушает, как когда стоишь на концерте слишком близко к динамикам... он до краев наполнен всеми, кого когда-либо встречал. Слишком развитая эмпатия, как говорится. (Он часто хочет, чтобы его оставили в покое. Он страшится одиночества. Он точно знает, что когда умрет, то будет один. Эта мысль парадоксальным образом успокаивает его.) Он лежит на спине, а за окном брезжит рассвет. Он не спал, но все равно чувствует себя так, словно только что пробудился от кошмара, его подушка и серая футболка насквозь мокрые от пота. У него в глазах будто песок, а в желудке пузырится тошнотворная кислинка... когда он поднимает руку, его пробирает дрожь. Когда он поднимает руку, с него сдирают плоть до самых костей. Зеркало разбивается.

***

Он варит себе кофе. Выпивает кофейник целиком. Думает о завтраке, кормит собак. Сидит за своим дерьмовым кухонным столом и представляет грибы, прорастающие сквозь его кожу и прорывающиеся через глаза, так живо, что он ощущает привкус земли на языке и кровь, бегущую вниз по щекам.

***

Есть один фокус, который он часто пытается провернуть сам с собой... игра, в которой, если он не смотрит в чьи-то глаза, то может притвориться, что этого человека не существует. Существующие люди для него чересчур. Существующие люди со своими существующими жизнями, запахом кофе в их дыхании и кошачьей шерстью на их пальто... у существующих людей есть существенные проблемы, такие как страх и досада, и стресс, и когда Уилл смотрит на них, он может прочувствовать их все. Зубная боль, ссора, сообщение, оставленное без ответа. Они заползают в его переполненную голову, заставляют его забыть, какие чувства принадлежат ему самому. (Несколько раз, когда был моложе и меньше уставал от мира, он попытался описать это ощущение – оно походило на то, как если бы кто-то переехал в твой дом, в то время, как ты все еще живешь в нем, и передвинул всю твою мебель в сторону. Взгромоздил свою кровать прямиком на твою собственную. И затащил еще одну кровать поверх этих двух. И спустя какое-то время ты уже не в состоянии вспомнить, чьи вещи кому принадлежат. Ты не можешь понять, твой ли это дом или ты просто еще один гость.) Что Уилл знает о себе наверняка, так это то, что он устал. У него болит голова, часто, и его кожа кажется такой натянутой, словно может порваться, стоит ему сделать одно неловкое движение. Раньше, когда он был более драматичным, он впивался ногтями и канцелярскими кнопками в хрупкую кожу своих запястий, предплечий и живота, чтобы обозначить право собственности – это мое тело, это моя кровь, это мои чувства – однако он перестал, когда увидел первое в своей жизни настоящее место преступления и ощутил тяжесть ножа в своей ладони, скользящего по его собственному горлу. После подобного опыта прежнее поведение показалось ему слишком беспомощным и в какой-то мере даже детским. Существующие люди для него чересчур. Места преступления для него чересчур, не то чтобы он когда-нибудь признавался в этом Джеку... он знает, что это и так очевидно. Глупо говорить, что они его не понимают, но быть убийцей, быть десятью жертвами, ощущать, как ты умираешь, снова и снова, чувствовать дуло пистолета у своего виска... Уилл так близко знаком с этим ощущением – собственной смерти. Он переживал его так много раз, столькими изощренными способами. Его подвешивали к стропилам и потрошили, и свежевали, и рвали на части, скрупулезно и беспощадно. Иногда он оглядывает себя сверху и удивляется, что он по-прежнему на ногах, хотя, казалось бы, его тело должно было сгнить еще несколько месяцев назад. Разве его уже не похоронили? Взгляни на следы от гвоздей на крышке гроба. (Зеркало разбивается.)

***

Ганнибал спрашивает, как ему спалось. Уилл отвечает: «Никак». Уилл отвечает: «Я сплю прямо сейчас, разве нет?» Уилл отвечает: «Как ебаному мертвецу, доктор Лектер», – и он даже не смеется, хотя это действительно очень смешно.

***

Из-за мест преступления у Уилла скручивает желудок. Вообще-то из-за мест преступления скручивает желудок у Беверли. Она молчит об этом, но Уилл и без слов все понимает, это проглядывает в том, как она пытается держаться. Она нервничает, подобно всем остальным, и у нее скручивает желудок, и она невольно повреждает эти тела, дробя их на части еще до того, как они попадут к ней на стол, и ненавидит, что ничего не может с этим поделать. Ей кажется, что, в каком-то смысле, она лишает их достоинства. Уиллу хочется подбодрить ее, сказать, что это тяжелая работа, и в конце концов приходится либо свыкнуться со своим положением, либо разбиться в щепки, как он сам, но явственно представляется выражение ее лица на эти слова – какое-то неуверенное, немного жалостливое – поэтому он не говорит ничего. Джек уже давно перестал воспринимать трупы, как людей, однако случаются некоторые моменты, которые заставляют задуматься даже его. Помощники Беверли... ему следовало бы знать, как их зовут, правда, он проработал с ними уже достаточно долго... (Хотя на самом деле, если подумать, он знает не так уж много имен. Джек, Алана, Беверли. Ганнибал. Его собаки. Его оптометрист, хоть они не то чтобы знакомые, просто тот не разговаривает и не требует, чтобы Уилл смотрел в его глаза, а ему нравятся такие люди. Фредди Лаундс, потому что она вызывает у него комок яростной тревоги в горле, которая всецело принадлежит ему одному, что само по себе было бы неплохо, если бы не было так мерзко.) ...обычно, они потрясены до глубины души, но пытаются отшучиваться, чтобы это скрыть. Им не нравится Уилл, скорее всего, потому что он не знает их имен и думает о них, как о дуэте, и не смотрит в глаза, если только Джек, как зловещий гном, не вынуждает его. Скорее всего, потому что он продолжает дышать убийцами и заимствовать их разум. Скорее всего, потому что он испоганил улики, схватив нож. Скорее всего, потому что они считают его сумасшедшим, что становится все сложнее и сложнее опровергать. Он весь перепачкался в крови на месте происшествия. И ему смешно, потому что, естественно, он сам устроил это происшествие, когда кромсал ее лицо – но это была не совсем она, ты же понимаешь – а еще он истекал кровью на полу, долго притворно ухмыляясь, даже после того, как остановилось его сердце. И ему смешно, что они злятся на него за то, что он усугубил порезы на ее лице, несмотря на то, что вообще-то он изначально их и нанес. Это как злиться на художника, за то, что он рисует, думает он и озвучивает свою мысль вслух, и Джек не особо его слушает, но все равно говорит, чтобы он отправлялся домой, ради Бога, ты выглядишь дерьмово... Он не отправляется домой. Он отправляется к доктору Лектеру. Или... Он не отправляется домой, несмотря на то, что собирается отправиться домой... он моргает и оказывается в приемной Ганнибала. Он моргает снова и он внутри. Он чувствует себя, как сдутый шарик с водой, вся кожа растянута, а внутренности сочатся... ему кажется, что он растекается огромной лужей по причудливому ковру Ганнибала... у него в голове проносится дикая мысль о том, что это не самое худшее, чему приходилось растекаться по его ковру, и, понятное дело, это полнейшая бессмыслица, естественно, так что он закрывает свои глаза... Ганнибал говорит, что это может быть психическое расстройство. Уилл хочет, чтобы это просто закончилось.

***

Все сложно. Он жаждет, нестерпимо, пойти к реке, окунуться в прохладную воду и вдохнуть ее в себя. Он хочет быть рыбой. Это безумие? Он хочет быть рыбой. Он хочет вывернуть себя наизнанку. Он живой или мертвый? Его врач мертвый... не Лектер, естественно, другой, тот, который лгал. Его лицо было разорвано по швам. Уилл был босой, когда нашел его, или босой, когда убил его. Одно из двух. Он отправляется домой. В самом деле, на этот раз. Он моргает. Зеркало разбивается. Он берет осколок и прижимает его к своим артериям. Его яремная вена, его бедра. В отражении он видит себя, истекающего кровью... он облизывает свои губы и различает на них вкус огромной расщелины, разрывающей его лицо пополам... Перед ним олень. Животное склоняет голову, и он кланяется ему в ответ, а оно пронзает его своими рогами настолько внезапно, что ему едва удается закричать. Он просыпается в своей постели. Он покормил собак? На его руке виднеется черная линия от перманентного маркера, однако ему следует сделать это еще раз. Так, на всякий случай.