Жасмин

      — Ты знаешь, как сильно я люблю жасмин? — Феликс почти шепотом произносит фразу в сторону парня, сидящего рядом с ним на лавочке. Над ними колышутся в легком теплом ветре листья и белые цветы. Аромат проникает в легкие и кружит голову.       Они часто сюда приходят. Обязательно вдвоем. Посмотреть на закат, который так хорошо виден с холма. Крис всегда молчит и смотрит вдаль, пустым взглядом самых теплых глаз, вокруг которых расселись тени какой-то слишком невыносимой для человека усталости. Феликс всегда тяжело вздыхает, собирая в себе побольшего сладкого терпкого запаха, рвет мелкие цветки, кажущиеся шелковыми, и не может перестать думать, что кожа Криса на ощупь такая же.       — Да, Ликси, знаю, — не сместив глаз с трепещущей потухающими огнями дали.       Где-то там помимо солнца горело Феликсово сердце. Ломалось, извивалось, билось в конвульсиях, заставляя судорожно заправлять светлые волосы за уши, постоянно сглатывать ком в горле, кусать губы, а по ночам изнывать от того, как не хватает теплоты Криса, от того, как не хватает тихого сопения рядом, от того, как выламывало без руки старшего в своей.       У «Ликси» сводит пальцы от желания протянуть руку и прикоснуться к слегка вспотевшей шее, верхний край которой задевает почти незаметная щетина. Еще сильнее хочется вдохнуть ее запах, уткнуться носом, губами, забыться. Феликсу кажется, что от такой концентрации запаха брюнета его бы унесло сильнее, чем с холодной патоки, витающей вокруг них.       Приходится немалыми усилиями отвернуться к цветному небу. Там какой-то изысканный художник вывел кистями натюрморт. Тут тебе и печеная вишня, и переспелая слива, и цитрусы всех видов. Феликс закрывает глаза. Открывает. И видит почему-то снова Криса. Цвет его кожи кстати очень похож на сиену натуральную. Может, Крис тоже искусно написанный шедевр. Может художник тот же, что и у неба, тот же, что и у жасмина.       Когда темнеет, Крис никогда не говорит, что пора уходить, никогда и не спрашивает пойдет ли Феликс с ним, он просто встает и начинает кривовато, будто от головокружения, плестись в нужную ему сторону. Кто-то когда-то сказал Феликсу, что старшему на него плевать и пора бы отвыкать бегать за тем хвостиком. Блондин же настойчиво видит в таком жесте возможность выбора: «Хочешь иди, хочешь — нет». А может, он и правда помешан.       И, тем не менее, начинает двигаться в шаг старшему парой метров отставая. Так проще. Так можно пробегаться взглядом по рукам, плечам, шее, спине, ногам. Можно упиваться видом. Можно смотреть и видеть каждую малейшую деталь, каждый шорош свободной черной футболки на ночных майских дуновениях.       Еще можно пить с Крисом чай в его совсем маленькой квартире, не дающей никакого представления о том, кто в ней живет. Феликс, заливая кипятком сушеные лепестки жасмина, думает о том, что это странно, ведь Крис — Личность именно с большой буквы, есть в нем что-то, что не спутаешь ни с чем и никогда. Вспоминаются также случайно смятые в руках цветы, которые он собирал сегодня. Жаль немного, на обратном пути придется срывать новые, а блондина и так мутит каждый раз от повреждения такой дурманящей красоты.       Теплая сильная рука слишком неожиданно оказывается на талии Феликса, слишком сильно будоражит, Крис в целом — слишком. Но слегка хриплый, такой домашний голос совсем уж отключает разум:       — Спасибо, что погулял со мной, — одна и та же фраза, одно и то же действие, одна и та же реакция: мурашки разбегаются по спине блондина, дыхание сбивается, а сердце решает сбежать с планеты, со всей дури колотясь об удерживающую его грудную клетку.       — Мог бы ты… — низкий и глубокий голос срывается едва не на писк.       — Мог бы что? — иногда Феликсу думается, что брюнет читает его мысли, точно знает что и просто издевается. Но Крис хороший, Крис бы не стал, поэтому приходится собраться с силами и слабо откашляться.       — Можно твою руку, пожалуйста?       И старший протягивает ее на встречу. Феликс хватается за нее слегка остервенело. На губах Криса появляется слабая улыбка. Дальше блондин не видит, веки сами опускаются. Почти хрустящие мышцы тянут руку старшего к своему лицу. Тот не сопротивляется, послушно укладывает ладонь на щеку и начинает медленно перебирать пальцами, пока ослабевающий посекундно Феликс намертво впивается в Крисово предплечье.       У него перед глазами фейерверки. У него внутри мясорубка, все нутро то сжимается в точку, то разворачивается во вселенную. Чувствуется столько всего. Так много. Но Феликсу мало-мало-мало. Хочется выть, умолять, плакать. Он совсем не замечает того, что вписывается локтем в горячий чайник, обжигая нежную кожу. Зато замечает, как греющие пальцы спускаются к шее, как вторая рука старшего прикасается к уже оголенной коже на спине, потому что кофта соскальзывает то ли случайно, то ли нет. Феликс запоминает каждое движение, впитывает в себя все, что может. И наконец открывает глаза. Брюнет оказывается с опущенной к полу головой. Вьющиеся волосы закрывают лицо и не дают понять, не дают увидеть. Феликс было тянется, но опускает руки. Пальцы приходится сжать в кулак, губы приходится прикусить до крови. В родное до боли лицо хочется посмотреть, хочется прикоснуться руками, губами, забрать себе все. Но лучше не стоит.              Следующие пару дней проходят в раздумьях, пульсирующих в висках. Следующие пару дней проходят без Криса, обжигая кожу на локте. Следующие пару дней не дают ни спать, ни есть. А сияющий волшебными искрами закат тянет на холм. К еще цветущему жасмину. К едва ли цветущему Крису.       Тот оказывается в той же позе, что и всегда. Чем ближе подходит Феликс, тем меньше получается дышать. От цветов ли?       Блондин садится рядом и несколько минут смотрит на ползающих по примятой траве муравьев. Затем делает глубокий дрожащий вдох.       — Ты знаешь, как сильно я люблю…       — Жасмин? Да, Ликси, знаю.