Мир без тебя

Тишина. Тишина была хуже всего. Леви никогда не думал, что возненавидит её. «Чего разорались? — ворчал каждое утро на веселящихся за завтраком новобранцев. — Пожрать спокойно не дадут». Теперь он был бы рад, если бы столовую наполнили их голоса — бойкие, звонкие, совсем ещё мальчишеские. И негромкие переговорки солдат, уже побывавших за стенами и утративших беззаботность и желание галдеть почём зря. Но столовая полнилась глухой, мёртвой тишиной. Только скрип единственной ложки по тарелке и шорох плаща, когда Леви усаживался поудобнее. Он укутывался в плащ каждый вечер в этом безлюдном мире. Накрывался им — старым, поношенным, с неровным швом на капюшоне. Плащ Эрвина. Так можно было хоть ненадолго ощутить его присутствие. Вообразить, обманывая себя, что Эрвин сидит рядом, приобняв его за плечи. Это произошло три недели назад. Весь мир просто опустел. Леви проснулся и понял, что штаб безмолвен: никто не топчется в душевых, дежурные повара не приготовили завтрак, рядовые не торопятся на тренировки. И Эрвина тоже не было рядом. Не было никого. Тишина, мёртвая и стерильная. Одинокий человек в сером здании штаба. И ни одного голоса. Леви никогда не ощущал себя таким маленьким. Он обошёл всё, тщетно надеясь, что это лишь дурацкая шутка, но никого не обнаружил. Лошади тихо ржали в конюшне, требуя овса. Леви накормил их, а после оседлал свою лошадку и помчался в Трост. Но и город был пуст. Безлюдные улицы, пустые прилавки, безжизненный мрак в окнах. Леви бродил по просторной набережной, заглядывал в переулки, надеясь найти хоть кого-то. Хоть одно живое существо. Не могло быть так, что все исчезли, а он один — остался. Это было несправедливо. Бесчестно. Бессмысленно. Он поднялся на стену, но и титанов за воротами не увидел. То ли исчезли даже они, то ли просто ушли, перестав ощущать присутствие людей.  — Зачем? — тихо спросил Леви, обозревая с высоты весь этот мир — и город у своих ног, и бескрайние просторы на пути к Марии. — Зачем теперь я? Он чувствовал такую ненужность в этой пустоте, такую немыслимую бесполезность, что хотелось исчезнуть вместе со всеми. Он ничего не умел, разве что сражаться, но теперь сражаться было не с кем, не за кого, не для кого. И Леви не знал, как жить дальше. Зачем жить дальше. Был ли в этом смысл? Но он раз за разом ложился спать, каждый вечер надеясь, что утром проснётся под тёплым боком. Только эта надежда и вела вперёд. Заставляла день за днём ставить силки в лесу, варить себе кашу, пытаясь поддержать жалкое, никчёмное существование. Заставляла убираться в командорском кабинете, мыть коридор, мести двор. В одиночку он за день не успевал вычистить весь штаб, а пыль всё летела, и это безмерно раздражало. Казалось бы, такое бесцельное занятие. Но других у Леви не было. Кроме своей кобылы да жеребчика Эрвина, он выпустил всех лошадей, чтобы паслись сами. Те разбрелись, но к вечеру привычно тянулись в конюшню. Их следовало почистить, но разве почистишь так запросто три с лишним сотни лошадей? Леви забросил эту мысль после того, как сноровистая кобыла Несса в пятый раз подряд опрокинула принесённое им ведро с водой. Это казалось издевательством. Зато он подкармливал старого лохматого кота — «общего» в Разведотряде. Котяра ловил мышей в подвалах замка и мог сам себя прокормить, но охотно давался ласкаться и тёрся о сапоги. Видать, ему тоже было одиноко в этом сером мире. Леви подкармливал его требухой, если в силки попадался рябчик или кролик, и почёсывал за ухом, сидя вечером в тускло освещённом кабинете Эрвина. На пятый день он полез в архив, умирая от тоски. Нашёл записи о вступлении в разведотряд рядового Смита и принялся читать; достижения чередовались с выговорами в идеальной гармонии, но жалобы на озорные выходки на пару с рядовым Захариусом постепенно всё больше и больше сменялись отчётами об успешных вылазках и блестящих идеях. А доклады самого Эрвина становились всё суше, всё официальнее. Мальчишка превращался в мужчину — молодого внешне, обременённого заботами в душе. Леви встретил его уже взрослым, но всегда отчаянно хотел узнать, каким он был в юности. И бессовестно завидовал Майку, желая, чтобы это он, Леви, вместе с подростком-Эрвином совершал всевозможные дерзости и шалости. Он читал отчёты каждый вечер перед сном, чтобы хоть как-то компенсировать недостачу этого человека в своём нынешнем существовании. На отсутствие всего мира можно было бы закрыть глаза, если бы Эрвин был рядом. Леви почти каждый день ездил в Трост, проверял, выискивал людей. Разок съездил в Стохесс, но и там было безлюдно, а иссохшийся тракт пустовал.  — Где ты, Эрвин? — спрашивал вполголоса, сидя ночью на крыше и смотря на тёмный лес до горизонта и на тусклые искры звёзд в вышине. Он стал много говорить вслух, словно подсознательно надеялся, что кто-то услышит и ответит. — Без тебя тут хреново, знаешь. Я понятия не имею, для чего я нужен. Эрвин не отвечал. Леви плотнее кутался в его плащ, думая, что более бессмысленного существа в мире и быть не может. Человек, живущий только ради воспоминаний. Только тем, что память об ушедшем не позволяет ему опустить руки. Эрвин был всем, и пока Леви был способен, он собирался беречь его в своём сердце, как самое ценное. Воспоминания делали Эрвина почти живым, почти реальным. Ночами Леви укрывался тремя одеялами, представляя, что прижат к большому горячему телу, но что-то всё равно сдавливало горло и душило. Приходилось утыкаться лицом в подушку, стискивать зубы и заставлять себя уснуть.  — Доброй ночи, Эрвин, — говорил он каждый раз, тщетно надеясь на ответ. Но каждое утро встречало пустотой штаба и холодной печью на кухне. Дни расплывались, смешивались, отвратительные в своей одноликости. Лето заканчивалось, и Леви задумался, переживёт ли он зиму. Один, совсем один. Так жалко и никчёмно, что лучше уж лечь и умереть, но он упорно жил дальше. Ходил в лес за хворостом, набивая склад сушняком — дрова ещё имелись, а вот сухих палок для розжига было маловато. Ездил на склады Троста за зерном и солониной, разжился вяленым мясом. Набрал даже кусков колотой карамели в лавке сладостей, и вечером представлял, как улыбнулся бы Эрвин, узнав, что Леви съел их все разом. Улыбнулся бы тепло, весело и понимающе. Он способен был понять что угодно. Способен был бы, если бы существовал.  — Без тебя всё разваливается, — докладывал ему Леви, протирая утром пыль с командорского стола. — Душ сломался, а я в насосах не разбираюсь. Придётся подмываться из ведра. Стул Эрвина пустовал. Леви садился на него, сбрасывал сапоги и поджимал под себя ноги. Прижимался к спинке щекой, вдыхая запах старой кожи, и тяжело вздыхал, пока никто не видел. А ещё зачем-то занимался спортом, хотя вряд ли это было нужно в мире без людей и титанов, где и драться-то не с кем. С рьяной решимостью подтягивался на турнике, приседал, отжимался, нарезал круги по полю. На УПМ летал мало — экономил газ, хотя запасы в штабе имелись. И день за днём писал краткие отчёты о проделанном за сутки. Однотипные, но содержащие дату в верхнем уголке. Лишь по ним и можно было понять, что дни идут, что время не застыло в оцепенении, выплюнув одного человека в небытие. Что он старается, что он что-то делает, что минуты этой пресной жизни не проходят совсем впустую. Стопка отчётов копилась на столе Эрвина, полнясь единственными документами, поступающими в командорский кабинет. Иногда накатывала тоска, и Леви забивался в угол на диванчике, кутался в зимнюю шинель Эрвина и пил чай чашку за чашкой, потому что согреться снаружи, казалось, было проще, чем внутри.  — Какой без тебя смысл? — спрашивал он, сжимая рукав шинели. И удивлялся, каким сухим и непривычным казался голос. Словно чужим. — Эрвин. Дни идут, но зачем я здесь? Я постарею, Эрвин. Рано или поздно я не смогу запасать дрова, не смогу взобраться на коня, чтобы съездить в Трост за какими-то консервами. Не смогу встать с кровати. Я буду лежать и ждать смерти в этой тишине, в этом одиночестве. Так же бессмысленно, как проживу эти годы. А когда я подохну — до этого никому не будет дела, потому что никого, кроме меня не осталось. Я такой бесполезный, Эрвин. Без тебя никто не указывает мне путь, а сам я его не вижу. Кабинет хранил безмолвие. Леви зарывался носом в воротник и презирал себя. Такой жалкий, жалеющий себя, ни на что не способный. Он всегда считал подобных людей мерзкими, и для себя не сделал исключения, признавая: без Эрвина его жизнь пуста. * * * Начинался дождь, ветер усиливался. Поднявшись на крышу, Эрвин приметил маленькую фигурку, прикорнувшую у парапета, и поспешил к ней. Мало того, что Леви не должен был сегодня дежурить, но зачем-то напросился на пост, так он ещё и заснул на этом посту! Эрвин был сердит: хоть он и выставил несколько караульных, а не одного, но заснувший солдат рискует жизнями всего отряда. И то, что этим солдатом оказался Леви, было ещё обиднее. Экспедиция расположилась на ночлег в старой крепости, разведчики давно уже спали, но, видимо, Леви с какого-то чёрта решил сменить караульного, причём самого важного, сидящего на крыше. Леви всегда любил высоту, любил сидеть наверху, смотря на небо, но беспечность заснуть с его стороны была немыслима и недопустима. И всё же, он бессовестно дрых. Им просто повезло, что ночью титаны неактивны, вне зависимости от чуткости постовых. Эрвин решил, что начнёт со строжайшего выговора, ведь жизни сотни солдат должны быть важнее личной привязанности. Но стоило приблизиться, как вся злость мгновенно угасла — Леви всегда спал мило, а сейчас, сев на пол и прикорнув в уголке, нахохлившись и уткнувшись носом в плащ, казался почти ребёнком. Такой маленький, внешне хрупкий и уязвимый, похожий на птичку, дремлющую, запустив голову под крыло. Эрвин залюбовался и невольно растерял весь сердитый настрой.  — Леви, — негромко, почти шёпотом позвал он, опускаясь на корточки. — Леви! Леви замычал, но не проснулся. Будь погода хорошей — Эрвин, может, и не стал бы его будить: капитан вечно ходил непроспатый, сонно глядел из-под полуопущенных век, а ночью отрубался мгновенно, едва вернувшись из душа. Хотелось укладывать его пораньше, но улёгшись пораньше, Леви распускал руки, и получалось непредсказуемо попозже.  — Леви, — Эрвин положил руку на крепкое плечо под плащом и легонько сжал пальцы. — Дождь начинается. Иди под крышу. На сей раз Леви пробудился: встрепенулся, мутным взглядом уставился на Эрвина, вяло потёр глаза тыльной стороной ладони.  — Эр-рвин? В дрогнувшем голосе звучали сомнение, недоверие, почти отчаяние. И всматривался он так, будто не видел Эрвина вечность, так, словно смотрел на некую святыню. Эрвин даже смутился — в глазах Леви редко отражались столь неприкрытые эмоции, как сейчас — разве что в постели, когда он утрачивал способность связно мыслить, говорить и контролировать уровень нежности в своём взгляде.  — Пойдём, — позвал Эрвин. — Не то промокнешь. Леви его словно не слышал — глядел, приоткрыв рот, всё ещё не вполне проснувшийся, и крупные капли дождя барабанили по запылившемуся за день плащу. Эрвин протянул ему руку, приглашая подняться на ноги, но Леви, минуя её, сам бросился навстречу, ткнулся лицом в грудь, вцепился тонкими пальцами в лацканы куртки. Поза была крайне неудобной, но Эрвин не возражал — приобнял в ответ за плечи, надеясь, что на крышу не поднимется никто из рядовых, бережно провёл пальцами по тёмным волосам, уже влажным от падающих с небес капель.  — Дурной сон? — догадался он, потому что после ночи без видений Леви обычно не стремился обниматься; напротив, отпихивал от себя, ворча и фыркая.  — Отвратный, — признался Леви, выдохнув с облегчением. — Да ещё такой долгий и реалистичный… Сколько я тут дрых? Месяц?  — Караульный, которого ты заместил, сказал, что почти полчаса. Леви замычал, отстранился, с отвращением задрал голову.  — Дождь идёт. Под крышу пошли, — скомандовал он. Эрвин привычно подчинился, не возразив, что только что озвучивал эту мысль. Ханджи звала его «подкаблучником» и, кажется, была права. Они зашли в проём двери, ведущей на крышу, и остановились под козырьком; дождь усиливался, и Леви брезгливо стряхнул капли с плотной ткани своего плаща.  — Прости, — сухо прокомментировал он, уже полностью пробудившись и оценив, наконец, ситуацию. — На минутку присел — и отрубился. Готов понести наказание, когда вернёмся. Вычет из заработка, или карцер, или что там мне полагается? То, что он мгновенно отрубился, не было удивительно. Этот небольшой, но безмерно сильный человечек в одиночку повалил сегодня шесть титанов прежде, чем те добрались до основных сил отряда, а после прикончил ещё троих возле наспех разбитого лагеря. Эрвин каждый раз боялся, отправляя Леви в первых рядах, но тот сам говорил — незачем прятать такую боевую единицу. Как солдат, Леви просто создан был для передовой. Независимо от того, что Эрвину порой хотелось спрятать его в бархатную шкатулку, как величайшую драгоценность, и вообще не выпускать в бой. Но их дело требовало взвешенных решений и отдачи от каждого, да и Леви возмущался, если замечал, что Эрвин печётся о нём больше, чем о других. Поэтому приходилось выбирать для него позицию в соответствии с интересами Разведывательного отряда, минуя личные. А воин в авангарде всегда выдыхается первым. Особенно если в бою движется с такой немыслимой скоростью.  — Зачем ты вообще пошёл на крышу? — поинтересовался Эрвин. — Спал бы, как все нормальные люди. Ты же еле на ногах держишься. Леви цыкнул — не любил, когда ему указывали на слабости. Недовольно наморщил нос. Но ничего не ответил, как будто смущался ответа. Значит, вышел на крышу по какой-то личной причине. Может, просто потому, что любил смотреть на мир сверху. А ещё любил небо и звёзды, хотя сегодня их не было видно.  — Сам-то? — свёл тему Леви, неуютно поёжившись. — Сам чего припёрся? Дрых бы себе да дрых. Нам командор нужен со свежей башкой, а не прелыми опилками вместо мозгов. Эрвин улыбнулся. Встал так, чтобы закрыть собой Леви от глаз человека, который мог бы вздумать подняться по лестнице. И обнял обеими руками, пряча в своих объятьях. Под навесом было так темно, что ничего не разглядеть, но это и не требовалось, когда сильные руки обхватили его в ответ под плащом, а лоб Леви мягко уткнулся в грудь.  — Я искал тебя. Мне тоже снился скверный сон, — признался Эрвин, ткнувшись носом в его макушку, вдыхая запахи дождя, крови, усталости. — Как будто тебя нет и никогда не существовало. Мы победили титанов, выбрались за стены, но всё, что бы я ни сделал потом, казалось таким бессмысленным… Леви шелохнулся, но промолчал.  — Человечество получило свободу, — продолжал Эрвин. — Узнало правду о своём прошлом. А я остался ни с чем. Я отправился путешествовать, исследовать территории за стенами, но рядом не было тебя, чтобы поделиться открытиями. Вокруг было так много людей, но не было самого нужного. Я слишком привык к тому, что ты всегда рядом. Без твоего присутствия, без твоих колкостей и грубых шуточек мне казалось, что я лишился части себя самого. Мне… так тебя не хватало. Дождь барабанил по крыше у них над головой, звуки сливались в почти ровный шум; с козырька уже текли струи воды, капли лупили по образовавшимся лужам. Оставалось лишь надеяться, что к утру ливень закончится, что лошади не подвернут ноги, скача по сырой траве. Леви притих в объятьях и грелся, прижавшись близко-близко. Спокойный, расслабленный, умиротворённый.  — Мне тебя тоже не хватало, Эрвин, — едва слышно пробормотал он. — Мне тебя тоже. Тепло разлилось в сердце, расплескалось, затапливая каждую клеточку тела, несмотря на мрак ночи и скверную погоду. Леви нечасто позволял себя вот так обнимать, и реже того — стоял смирно, даря уют своей близостью. Чаще он бывал колючим, неподатливым, грубо отпихивал, особенно если они находились не за закрытой дверью. Но сейчас приник, словно безмерно соскучился и не желал противиться своим чувствам.  — Давай в следующий раз приснимся друг другу, — промямлил он, вжавшись в грудь Эрвина щекой.  — Нет, — возразил Эрвин и ощутил, как напряглась спина под его ладонью. — Сны — это всего лишь сны. Давай будем вместе в реальности. Столько, сколько сможем. Шум дождя становился всё громче.  — Я буду с тобой, — пообещал Леви, потерся об него лбом и снова расслабился. — До своего последнего вздоха. Эрвин всю жизнь искал истину, гнался за правдой. Но в то застывшее мгновение во тьме под дождём ему показалось, что большей правды, чем эти простые слова, отыскать невозможно.