Смертельный танец

Восемь утра. Шум капель дождя по железному подоконнику, работающая стиральная машинка и лёгкое эхо в пустой квартире. Снова новый день, дождь третьи сутки без перерыва, пустота внутри и полное отстранение от внешнего мира. Восемь утра. Город просыпается под шум уезжающих на работу людей, лай собак и какие-то пьяные разборки. Мрак. Йондогу окутан туманом, а сердце каждого жителя — холодом. Злой город. Злой месяц — октябрь. Полон отчаяния, злобы и ненависти, пропитан насквозь солёными слезами несчастных заблудших душ. Бред. Темный бред в голове, шум в ушах и глухой вакуум вокруг. Лёгкие жжёт, все дыхательные пути, организм требует кислорода. А мыслям бы просто испарится и вместе с пустым телом затонуть на дне тихого океана, торкнутся дна Марианской впадины. Там сейчас где-то гуляет самооценка и гордость. Глаза резко распахиваются, больно, холодная вода режет тело, оставляя невидимые кровоточащие раны. Глубокие, но не настолько, дабы быть глубже тех, что оставляет человек. Парень резко подскакивает и с брызгами на белоснежную плитку, выныривает с воды, руками судорожно хватаясь за бортики ванны. Смешно. Разум знает и хочет умереть, дабы этот вечный тук-тук в груди перестал перебивать звуки настенных часов на кухне. Но тело сопротивление оказывает, хватаясь за все подряд, глубоко заставляя вдыхать. Разум тонет, а тело как обычно, спасает, жмёт красную кнопку и вытягивает тебя с того света: рано ещё, помирать то. Оно глупое, оно не болит так, как душа внутри, рваная на мелкие части, изуродованная мерзкими когтями, под видом человеческих слов. Слова — когти, нож, пистолет, острые акульи зубы, что рвут твою душу в щепки. Слова — правая и левая рука: в одной зажигалка, во второй канистра. Иронично. Все вокруг болтают, беспричинно наносят друг другу вред, за улыбками оружие хранят, ждут момента его использовать. Да так, чтобы фонтаны крови, невидимой, и посеревшие на веки светлые голубые глаза. К душе относятся как верблюды, только хуже. Разум понимает, тело — никогда. Причина смерти: нанесенное несчётное количество ножевых ранений в области души. Молодой парень, свет погасший среди ночных фонарей, голубоглазый блондин, танцор и любимчик публики: они ему ноги, талантливые, готовы неустанно целовать. А поцеловала сама смерть, низко уклонившись, коснулась костлявыми фалангами нежных ножек, обрубила все пути на сцену. Отняла его вторую жизнь, от того и кислорода не хватает, забрала то, чем дышал этот юнец. Призывающим шепотом говорила, тянула к себе, на дно белоснежной ванны, и разум велся на сладкие слова, шел за ней. За ней не так страшно, как за людьми, а шепот такой согревающе-холодный, окутывающий с ног до головы. Но тело, сопротивляется, глупое, его бы изуродовать, как душу, воду в ванной мигом в алую превратить. Да только в мальчишке этом переизбыток трусости. Он кладет голову на бортик и поднимает свои серо-голубые глазенки, смотрит на белоснежный потолок, ловит там свои ушедшие мысли, стертые воспоминания, но взглядом только тусклый свет лампочки оглядывает. Страшно. Внутри все сжимается, душит, давит, ребра кажется ломает, а легкие в своих крепких черных руках держит, слегка сжимая, заставляя задыхаться. Как он дальше будет? Жить? Смешно, эти люди не понимают, что значит жить, когда задыхаешься от отчаяния, жить не имея смысла даже на существование. ....— Это все генетическая предрасположенность и избыточная физическая активность. — Он же танцор. — Теперь ему стоит забыть о танцах, если не хочет перелома позвоночника.... Страх лишится всего: сцены, самого себя, спокойной жизни. Теперь все это наяву, какой глупый закон Мерфи. Он так боялся, что его вторую жизнь — танцы, — отнимут, в итоге сейчас все так и произошло. Все тело болит, изнывает, а вылезти с ванны оказывается непосильным трудом. Жизнь завела его в тупик, бросила там на произвол, пусть даже не пытается выкарабкаться, это бесполезное занятие. Стоит принять свою судьбу, признать превосходство страха и оставить себя гнить изнутри, отдать тело паразитам, а сознание — ядовитым мыслям. Выход есть. Он всегда есть, да только тело сопротивляется, а трусость все больше преобладает над реальностью. Суицид это мимолетная слабость сильного человека? А разве Чимина можно было отнести к сильным личностям? Если от услышанной собственной болезни его ноги моментально подкосились, а в голове возникли идеи наложить на себя руки. Может тогда суицид это сильный поступок ослабевшего от определенных обстоятельств человека? Но взять в руки лезвие и все моментально закончить — намного легче, чем проходить годы лечения хронического заболевания, отнять у себя дело всей жизни из-за этих самых обстоятельств и медленно гасить свое пылкое сердце. Умереть не так страшно, это не больно, это не сильный поступок, жить — вот что делает человека сильным, проходить через каменные стены, уметь изворачиваться, улучшать навык терпимости и доходить до крайней точки. Всегда после самого темного момента в сутках настигает рассвет, так было есть и будет. Тогда сейчас, трусливого Пак Чимина, что не может наложить на себя руки, можно назвать сильным? Внутри, пусть разбитой посеревшей душеньки, присутствует тяга к жизни — он еще несет в себе свет. А вот люди, отчаявшиеся настолько, что без проблем обрывают собственную жизнь, относясь к ней как ценной вещичке, равняя к чему-то обыденному, определенно уже потеряны. Поток мыслей обрывает стук в деревянную дверь. Мать. Тот самый лучик его, что просит бороться до конца, ради которой он не пересечет грань жизни и смерти. Пусть это остается только его жаждой, ничем большим. Тихий голос по ту сторону раздается, просит прийти в себя и выходить с ванной комнаты: он там сидит который час. Она на работу уходит, боится оставлять сына. Да и он, от части, боится оставаться один на один с глухими стенами. С ними не побеседуешь о наболевшем. — На столе твой завтрак, и не забудь, что тебе на десять к врачу, — замолкает, а парень водит пальцами по белоснежной эмали бортиков, мысленно отвечая, что не голоден. Желания? У него теперь их нет, только пепел внутри, абсолютно ничего не хочется, только разве что утонуть в собственной крови. — Прошу, Чимин-и, не забудь, — умоляюще тянет, перебивая зовущий шепот с того света. Это заставляет разорваться на части. Женщина уходит, громко хлопая входной дверью. Чимин прикрывает глаза, предпочитая поглазеть на темноту. Как выглядит мир после смерти? Ему бы просто тишину, вечную, дабы муки его страшные забрали навсегда. Никакой реинкарнации, он в этот мир больше не вернется, тут страшно, холодно, больно и одиноко. Вокруг только красивые декорации и актеры, отвлекающий маневр от истинной проблемы. И он часто задумывался: зачем рождаться на такой короткий срок, если все равно в итоге тьма поглотит тебя, рано или поздно, все там окажутся? Бессмыслица какая-то. Только водит пальцами, рисуя какие-то штрихи и замысловато смотрит, разглядывает коричневый цвет от закрытых век. Опять бы нырнуть. Тело бы поглотил любимый вакуум, а легкие сожгла бы вода. И лежать так, с утра до ночи, в закрытой пустой комнате, такой маленькой в огромном городе. Но поясницу пробивает ноющая боль. Он слишком долго в одном положении, что теперь сказывается болью в его теле. Жутко, невыносимо, далеко не прекрасно. Чимин поднимается с трудом, стараясь не уронить тело и вылезает, покидая понравившееся ложе. Перед глазами крутится диалог доктора и матери, где проскальзывают слова о травмах от резких движений, что становилось причиной его смерти как танцора. Опять больная тема? Да. Как ее избежать? Никак. Боль в теле всегда сопровождается воспоминаниями о сути его диагноза, а после сценой театра, куда он больше как исполнитель не вернется. Он в принципе не сможет больше переступить его порог. Это скажется остановкой сердца. Он спускает воду, выключает свет, и открывая защелку выходит в коридор. С тела капли холодные падают на коричневый ламинат, а за своими шагами оставляет небольшие лужи по направлению в кухню. Чимин по-началу кис в ванной в одежде, не имея никакого желания ее снять. Сейчас на нем черные боксеры и железный кулон в виде месяца на шее. Его с ним пусть и хоронят — не снимает никогда. Кулон так дорог сердцу, как и танцы, как и один молодой человек, чьи слова ему казались самым острым лезвием. Сначала врач полосами покрыл его душу, а после и владелец его театра, Мин Юнги, нанес несчетное количество ран, несовместимых с жизнью. Вот тебе, человеческая поддержка в своем истинном облике. Пока ты нужен, пока от тебя будет польза — будет и отношение приемлемое. Стоит утратить свою значимость, как сразу теряешься где-то в серой толпе безликих пустышек, становишься социальным мусором. Чимин мусор? Со слов Юнги — определенно. На столе ждали оладьи, бутерброд с пармезаном и стакан кефира. В последнее время в его рационе много кальция, фосфора и магния. Доктор говорит — это диета, это ему необходимо. А Чимин? Ему все одно что в тарелке, все равно не печется о питании. Парень подходит к подоконнику, оглядывает, после не находит нужного ему антидеприсанта и идет к вешалке с его курткой. Там тоже нет. Она опять все забрала, не оставив дома и денег на видном месте, все по заначкам. А это был его единственный обезбол, когда танцев пришлось лишится. Курение спасает жизнь, а не убивает — говорил часто Пак. Неважно, что натворит табачный дым с его легкими, если это единственный способ проветрить сознание и собрать себя хоть на какие-то части. От слов доктора Пак закурил еще обильнее, а после, как оказалось, это навредит не только легким, но и неприемлемо при его болезни. А от этого хоть волком вой на серую луну по ночам. Носись как бешенный с одного угла в другой, прочувствуй, как ломаются кости в твоем подсознании — это ломка. Табак стал его неотъемлемой частью короткой полу-жизни за три месяца. Злые мысли путают молодое сознание и если люди не в силах ему помочь, если они только носом тычут в его проблему и зовут "ничтожеством", то сигарета стала лучшим другом. Понимающей, медленно отбирающей его реальность, превращая постепенно легкие в пепел, а кости в песок. От нехватки и злости кулачки маленькие сжимаются, что есть мочи, вонзая ногти в кожу, позволяя алой крови показать себя. Он прячет пачки — она находит. Говорить устала, молить устала, только прячет да плачет по ночам. Ее сын жить не хочет, вот и сердце на части рвется, а еще молодая, слегка за сорок. Могла бы найти себе мужа, а не устраивать вечные войны с сыном, что отказывается верить во что-либо. Ему заботу, доброту, а в груди у него только черная дыра, засасывающая все хорошее, превращающая в пыль все попытки достучаться. В нем надеждой не пахнет, в нем только черная дыра, жажда закрыть глаза и позволить мраку поглотить себя. Навеки. Без боли. Он с ней и так всю жизнь живет. Чимин рыщет по квартире в поисках денег, пока завтрак медленно стынет. Она и его деньги с театра забрала, оставив немощного, словно умалишенного, не способного ни на что, своей гиперопекой только давит. Ему давно не шестнадцать, депрессия, как с ее слов, не настолько приукрашенная, ему двадцать семь, взрослый мальчик, не стоит так пренебрегать этой цифрой. Это только режет изнутри, это недоверие. У всех подряд с ним какие-то нерешенные проблемы, всем мешает, но все хотят его получить. Странные существа эти люди, и будь воля Чимина, он бы остался один на один с космосом на холодном Марсе, подальше от "разумной" цивилизации, которая только и делает, что подтверждает свою тупость и никчемность. Может после смерти тело попадает в другую галактику — думает Чимин, роясь в шкафу матери. Может там есть этот всеми желанный рай? Упокоение, теплая темнота и царящая тишина, без навязчивых глаз и длинных языков. Ему бы туда, душу подлатать. Но опять таки — трусость, то есть спасение и самоуничтожение. Все думает, все продолжает рыться в ее вещах, что пахли стиральным порошком с ванилью — далеко до рая, ищет его на земле — лекарство от боли ищет. Но так и не находит, злостно, все крепче сжимая кулаки. И была б только его воля — выпустил бы ее наружу, сняв с цепи, громил бы все до конца, пока такую нужную сигаретку не протянут. Но за этот поступок по головке не погладит никто, и кости, вслед за мебелью, ломаться будут. Как внутри все с громким треском уже сломалось, в кабинете доктора, так же и тело сломать хочется. На пополам согнуться, дабы позвоночник наружу вылез, раскрошить до пыли его, лучше любых холодных ванн и лезвий. Болезнь сама его убьет в таком случае. Но самообладание оказывается сильнее жажды, принимаясь успокаивать Чимина. А тот сгрызает только кожу изнутри щеки, смакуя родной металлический вкус. Возвращается обратно на кухню, достаточно просохнув за время безрезультатных попыток найти свою лучшую подружку. Садится напротив пищи, смотрит пристально, но есть не собирается. Зачем? Какая еще диета? Как ему думать о собственном здоровье, если оно так подло с ним играет. Так же, как и зачем вдруг проносятся мысли о Юнги, когда тот вышвырнул его за порог кабинета, назвав "бесполезным". Может, он действительно таков? Только вещь, дабы денег тому в карманы больше прибавилось, как вещь для его плотской любви, для утоления жажды секса и наслаждение для черных глаз. Ничего большего, только людус: так греки называли один из семи видов любви. Действительно, этот мужчина настроен только получать все, ничего не желая отдавать взамен. И заметив это раньше, Пак бы не позволял себе испытывать слабость и возвышенные чувства к этому человеку. Ошибки. А люди на них учатся, но видимо это не было его случаем. ....— Ты пропустил репетицию, — холодно, не поднимая черных лисьих глаз, от которых всегда мороз по коже. — Я был в больнице, — совсем тихо, не позволяя повышать голос. — Меня мало это волнует. — Юнги, у меня... — Я повторюсь, — поднимает глаза, их встречают голубые, с покрасневшими белками от слез. Этот парень пришел к нему заполненный отчаяние искать поддержки, совсем глупый, забывший, что человеку в кожаном кресле и с острым взгляд абсолютно безразлична его проблема. Не туда пришел, спутав собственные дороги. — Мне плевать на твои обстоятельства, у тебя скоро премьера, ты должен не спускаться со сцены. — Я не смогу танцевать больше, — собравшись, выдает, а внутри все покрывается мелкой дрожью. Знает, что как ненужную шавку выбросят за дверь после сказанного. — Что это значит? — со всей серьезностью, откладывая ручку и бумаги подальше, дабы если что, в порыве ярости, не разорвать важный контракт. — У меня остеопороз.... Мимолетный диалог из прошлого опять внутри что-то ломает. Чимин внимательно смотрит на стоящий кефир и тянется к нему, может стоит попробовать взять себя в руки? ...— Ты, блять, хоть знаешь, сколько я потеряю из-за тебя?!... Эхом внутри. Заставляет убрать руки и засунуть свое "может.." куда подальше. Взять только все силы в кулак да уйти во тьму вечную, переступить принципы и трусость, дать себя, наконец-то, поглотить мраку. ....— Ты звезда этого театра, ты не имеешь права уходить со сцены!.... Холодом вдруг все окутывает, будто смерть сзади подбадривающе обнимает, позволяя мыслям наполнится: "она зовет, может стоит пойти?". Чимин сжимает челюсти, скрипит зубами и чувствует обжигающие капли, текущие по бледным щекам. ....— Решил ударить по моему кошельку? Это месть за то, что я переспал во время нашей ссоры с Юнхо?.... Склоняет голову и жмурит глаза. Опять эти слова острым лезвием вонзаются в его спину, рвут остатки души, а он в ответ только внутреннюю сторону щеки. Слышит неприятный звук — это он так ломается. Третий месяц, каждое утро, ровно в пятнадцать минут девятого. Как закономерность. А раньше утро было его любимым временем, слегка морозное, когда ты в теплой шелковой постели, прижимаясь спиной к родной горячей груди. Смотришь в окно, а там за ним, родной Йондогу просыпается, а солнце радует тебя теплыми лучами, что бегают по светлой просторной комнате. Утро было так ему любимо: в родных теплых объятьях, в горячем шепоте куда-то в шею, в сладких поцелуях и трепетном сексе. На постели, потом за завтраком на столе. Он любил секс, везде, стоит словить Пака в раздевалке за запястье и догадаться не трудно. Они перепробовали за пять лет много всего. Ссоры так же не были исключением, это неотъемлемая часть любых отношений. Вот только к такой крайней точки, как сейчас, они еще не доходили. Конец? Это можно было назвать их концом? Тут судить только им самим, а Чимину сейчас только изнурять себя мыслями и холодными ваннами. Добивать себя, но так и не решаясь добить до конца. Внутри несправедливым пламенем все обжигает. Он так любит Юнги, так возносит его, выше всех существующих богов на памяти человечества, как жертву себя ему на золотом блюдце подносит. А тот, смакует, с оскалом на тонких губах, сдирая заживо с него кожу. Чимину же — только он пусть улыбается, все остальное теряет важность. Да, его любовь, по мотивам греков, можно было назвать — агапе. Жертвенная и пожалуй самая никчемная любовь. Но что поделать, уж сущность такая, молящая, дабы в жертву принесли этому богу: холода и ада. Люди, своими длинными пальцами, тыкали бы в него, осуждающе говоря, как это неправильно, ненормально и граничит с болезнью головы. Ох нет, болезнь сердца — вот что это. Сердечная недостаточность, серьезное обострение, сезонная октябрьская болезнь. И в голове проносится важнейшая дата — годовщина их отношений. Это же сегодня, двадцать первое октября, ветренный и дождливый день. Стоит ли ему посетить Юнги? Поздравить, опять вознести его до космоса, а себя разложить среди шелковистых бардовых простыней. Да только примет ли он его, спустя три месяца разрыва. Он же, со слезами, покинул театр, не имея сил возвращаться обратно и что-то доказывать. Да, Чимин был марионеткой, которой так легко было управлять: и в ответ ничего не возразит, рявкнуть не посмеет. Удобно, практично, но до изнеможения скучно. Но Пака такая личностная позиция устраивает, если это дело касается Юнги, другим такой роскоши не было позволено. Он поднимает голову, распахивает слезные глаза, смотрит на часы: стрелка сдвинулась на три минуты. Три минуты глупых рассуждений о любимом, что бросил его, оставив слишком глубокие раны, что от нитей и острой иглы только затянутся. А шить Пак не умеет. На смену шепоту смерти пришла его болезненная любовь, молящая сорваться и на поломанных крыльях улететь к нему. Плевать, если в итоге его не будут ждать с распахнувшими руками и не прижмут к сердцу. Гордость давно на дне тихого океана, а значит, можно себе позволить исполнить его определенные прихоти, дабы обратно вернутся к этим рукам, что не только грубыми, но и нежными умеют быть. Ему стоит просто заслужить его нежность. И не стоит называть это глупостью и безрассудным поведением. Чимин взрослый мужчина, имеющий право губить свою жизнь так, как ему этого хочется. Поэтому, провалив задание найти сигареты, пробует шанс вернуть их "горячие утра". Ведь сейчас это время суток — его личный курок, на который он так и не осмелится нажать. Чимин идет в комнату, быстро одеваясь, хватает сумку и, запирая квартиру, осторожно спускается вниз. Не стоит ему ломать кости сейчас, чувствует — время придет. Удачно ловит машину, надеется ускользнуть от оплаты. Просит водителя поспешить к театру, единственному в этом городе. Замечает у него мятую пачку сигарет, проявляя наглость, просит, а в ответ, рассматривая блондина, только кивают. Вот оно, то самое блаженство, в двух проявлениях: родная сигарета-подружка и встреча с Юнги. В голове проносятся сотня фраз, сказанных родными губами, а так же различных сценариев их встречи. По разному закончатся его мучения, возможно начнутся новые, но определенно что-то поменяется. И возможно, с его возмущенными криками и едкими словами он перестанет слышать шепот смерти, и отпустит желание прикрыть глаза на вечно. Пусть так, отдаваясь любимому без остатка, не прося ничего взамен, прикрывая глаза от боли, будет терпеть, так проще, чем прикрывать от жажды обвернутся вечностью, стать пылью, но так и не решится. Чимин быстро курит, смакуя долгожданный наркотик, выдыхая сизый дым в открытое окно. Внутри все расслабляется, погружая напряженное тело, со вздутыми от злости и огорчений венами, в теплый вакуум, далеко не такой не приятный, как тот, что был в ванной. ....— Ты такой красивый, просто потрясающе.... Веки автоматом прикрываются, позволяя воспоминаниям, как старому теплому фильму проносится перед глазами. ....— Такие губы сладкие, случайно, не любитель меда?.... Пак слегка облизывает губы, чувствуя только соленый вкус. От сладости ничего не осталось. Это рушит все его приятные воспоминания, а родной голос где-то эхом остается в сознании. Глаза открываются, встречаясь с размытыми картинками утреннего туманного Йондогу. Вот он, серый экран телевизора, смотри, пусть гипнотизирует. Но не так сильно, как лисьи нахальные глаза. ....— Мой, только мой... Твой, только твой — в мыслях туманных проносится. С курением и смелость и расслабленность приходят, становится легче, а страшный диагноз стирается на фоне родного приглушенного голоса в голове. Его бы слышать всегда, а не шепот холодный, предвещающий его конец. Как там говорят, рассвет? Пусть им станет для него Юнги. Как жизненно необходимый восход теплого солнца, пусть развеет все дождливые густые тучи над его светлой макушкой. — Приехали, — прокуренный голос немолодого мужчины доносится слева, и Чимин кивает, наблюдая, как за окном появляется постепенно родное здание. Не счесть воспоминаний с ним. Пак пользуется отвлеченностью водителя и выпрыгивает с черного опеля, несясь как бешеный к большим деревянным дверям. Скорее, увидеть бы тебя скорее. Сзади недовольно кричат, заставляя парня извинится перед мужчиной в мыслях и забежать внутрь, громко хлопнув дверью. Ноги слегка болят, покалывают, все таки не стоило бы ему бежать. Но что поделаешь, сердце тянет неимоверно сильно к кабинету Мина, будто бы там часть его осталась. А так и было. Часть души, сердца, разума, часть него всего. Вот и та самая сказка о второй половинке. О недостающей части чего-то внутри, вот, пусть вперед смотрит, открыв глаза по-шире: нашлась, его половинка, нагло оторванная с его собственным сердцем, только что вошедшая в концертный зал. И бежать этажами выше не пришлось. Ком только в горле, перекрывающий кислород, и слова не вымолвить, а так хотелось окликнуть его. А ноги, прибитые от боли к мрамору, вмиг отмирают, безшумно следуют за ним. Он нитью к нему красной привязан, и страшно было, когда ее попытались оборвать. Сосуд, ведущий прямо к сердцу, переправляющий по себе истинное блаженство. Чимин так нуждается в этом человеке, что все отныне серьезные проблемы, его остеопороз, остается на фоне, как масовка, не имеющее никакого значения. Он проходит в зал, спускается ближе к сцене. Там стоит он. В нескольких шагах, спиной к нему, не подозревающий, что его мальчик вернулся. Пусть прогнали, Чимин будет нахальным псом, каждый раз возвращающийся к родному хозяину. Нравится. Ему это нравится и можно поспорить, что и Юнги так же под впечатлением. Поворачивается и видит "хрустального мальчика", такого бледного, слегка поникшего, но со светом долгожданным в глазах. Опять он приходит к нему с надеждой, что возвращению еще принадлежит. Чимин как три месяца считает себя бесполезной вещью, так пусть будет принадлежать ему, а не смерти. — Юнги, я пришел... — шепотом. Сил на "поговорить" не осталось. — Зачем? — грубо, ожидаемо, заставляя сжать челюсти. Он задает банально глупые вопросы, прекрасно зная ответы. — К тебе. Мне так плохо, ты не представляешь.. — Я тебя не ждал, — режет, кромсает, по живому, по наболевшему. А ему то так важно быть хоть кому-то нужным сейчас. Искать смысл существования он определенно пришел не в то место. Далеко не к тому человеку. — Прошу, не прогоняй меня... — Ты подвел меня, — холодно, правдиво, но не справедливо. — Юнги, я люблю тебя, я больше не подведу.. — ох, дорогая гордость, любезнейшая, вернись к этому мальчику, дай подзатыльник за то, что творит с собой. Отчаяние и непонимание как жить дальше играют с ним в злую шутку, стирая все границы. — И я должен тебе верить? Любишь, что? Ты же знаешь, как я не люблю эти слова. Знает и помнит, с его рассказов. Как стал Юнги однажды в свои двадцать семь жертвой таких слов, как мысли в голове, схожие с чиминовскими, были. Как брал дрожащими руками в отчаянии канистру, обливая все вокруг себя, желая испытать на своем теле самую высокую степень боли. Они оба были безрассудно влюбленные, терявшие что-то внутри. Юнги так тогда ничего и не приобрел, заморозив изнутри себя февральской вьюгой. Этот человек болеет неизлечимым недоверием к людям. — Я могу доказать тебе, сделаю все, чтобы ты мне поверил, — глаза были скорбящие, потухшие, брошенным щенком молящие о возвращении. Но никак не голубые, цвета смешались, оставляя грязную палитру. — Тогда поднимайся на сцену и танцуй. — Что..? Ты же знаешь, — сглатывает. — Я не могу. — Танцуй или уходи. Чимин опять сжимая кулаки, вонзает в кожу ногти. Ох, спасите его потерянную заблудшую душеньку. Ведь, с крепко сжатыми зубами, поднимающаяся посеревшая фигура на сцену сейчас на грани. Поможет ли кто-то, вмешается в это безрассудство. Когда вот так, нагло плюя себе в душу, итак израненную, поднимается на деревянную сцену, чувствует, как земля из-под ног куда-то ускользает. Или это адекватность? Он погряз не только в отчаянии и трусости, но и в сумасшествии. Сумка с эхом падает на пол. Вот он — звезда этого театра, Пак Чимин, опять взошедший на легендарную сцену, неуверенно глядит только на одного зрителя и на самого строгого судью. Что он творит? Пытается вспомнить последнюю программу, так и не посвященную сотне чужих глаз. Станет танцевать, принося себя в жертву, смотря, как бог с диким удовольствием смотрит, как опять что-то ломается внутри Пака. И начинает возносится. Не смотря на три месяца отсутствия каких любо танцевальных движений, его тело все еще помнит. Знает, каким бывает сладкое блаженство от танцев. Сейчас, кажется, это лучше любых сигарет: встать на родное место, рассекать руками и ногами воздух в оточенных движениях, знать, что на тебя смотрит твоя любовь и восхищается твоим телом. Пусть сил ни на что в нем больше не осталось, но для танцев он всегда их найдет. А Юнги становится свидетелем расцветающего цветка, что расправляет свои белоснежные лепестки. Хруст. Это ломается его позвоночник. Веселье и радость длились не долго. Забывать не стоит, что танец этот, со смертью. А Юнги — ее обличие. Его личная смерть. Обман вокруг. За истошным криком, после сложного элемента, раздается эхо падающего тела. Не стоит пренебрегать ему было своей болезнью. Жертвенный танец завершен — вот он, почти бездыханный, лежит по среди сцены. Юнги смотрит на тело несколько секунд, а после, медленно, далеко не спеша, покидает зал. Он увидел то, что хотел. А хотел он сломать его, подчинив и сердце и разум себе. Юнги наскучило, а Чимин ошибся дверью. Людус и агапе — полное олицетворение. Один было возжелал захлебнутся в собственной ванне, другой имел попытки поджечь себя. Им обоим было по двадцать семь, они оба были жертвами обстоятельств. Оба были на грани, но понять друг друга в этом плане так и не смогли.

!!!!!!!

Восемь вечера. Маленькая белоснежная комната, за окном январский холод и метель. Посередине ржавая койка, на ней — остаток от человека. Тело, тяжело дышащее, смотрящее своими голубыми стекляшками на потолок. Человек этот, погряз в своих иллюзиях, в воспоминаниях, шепчет под себя: раз, два, три. Счет худыми бледными пальцами отбивает. Рядом стоящая инвалидная коляска — его крест, наказание, за глупую ошибку. Этот человек продал свою жизнь другому за бесплатно. У него получилось. Он утонул. В омуте своих несбыточных ожиданий и потерянных мечтах. Ему больше не больно. Он себя теперь чувствует никак. Только в подсознании счастливым человеком живет. Мать родную даже не признает. Умалишенный. А у нее были догадки, страшно, что оправдались. Потеряв возможность танцевать — он потерял свой разум. Погряз в галлюцинациях. Она нашла его, лежащего без сознания на полу, когда после звонка доктора о том, что он не пришел, отпросилась с работы. Чувство плохое было, зная его состояние. Женщина сразу же вызвала скорую, увидев сына. Предположительно — он опять танцевал. Далеко не перед Юнги. Это стало его собственным бредом, после того, как он утратил возможность танцевать, и как по этой причине тот сообщил, что они расстаются.